Юная Валерия, несмотря на сопротивление родственников, выходит замуж за аристократа Юстаса Вудвила. Но семейное счастье неожиданно рушится: Валерия узнает об ужасном прошлом мужа. Юстас обвинялся в убийстве (отравлении) своей первой жены.Убежденная в его невиновности, любящая женщина отчаянно пытается раскрыть тайну трехлетней давности. Ее семейное счастье теперь зависит от того, удастся ли заменить вердикт шотландских присяжных «не доказано» на «не виновен».А единственное доказательство находится в гленингской мусорной куче… Какой ценой удается Валерии это выяснить и какие испытания преодолеть, узнает читатель романа Уилки Коллинза «Закон и женщина».
«Так некогда и святые жены, уповающие на Бога, украшали себя, повинуясь своим мужьям. Так Сарра повиновалась Аврааму, называя его господином. Вы дети ее, если творите добро и не смущаетесь ни от какого страха».
Заключив этими хорошо известными словами обряд венчания англиканской церкви, мой дядя Старкуэзер закрыл свою книгу и взглянул на меня через решетку алтаря с выражением сердечного участия на своем широком красном лице. В ту же минуту тетка моя, миссис Старкуэзер, стоявшая возле меня, сказала, ударив меня слегка по плечу:
— Валерия, ты обвенчана!
Где были мои мысли? Что сделалось с моим вниманием? Я была слишком смущена, чтобы знать это. Я вздрогнула и взглянула на своего мужа. Он, по-видимому, был смущен не менее меня. Одна и та же мысль, я уверена, была в эту минуту у нас обоих. Возможно ли, что мы, вопреки желанию его матери, сделались мужем и женой? Моя тетка Старкуэзер решила вопрос, потрепав меня опять по плечу.
— Да возьми же его руку, — шепнула она тоном женщины, вышедшей из терпения.
Я взяла его руку.
— Следуй за дядей.
Держа крепко мужа за руку, я последовала за дядей и викарием, совершавшим вместе с ним обряд бракосочетания. Два священника ввели нас в ризницу. Церковь находилась в одном из мрачных кварталов Лондона между Сити и Уэст-Эндом. День был сумрачный, воздух душный и сырой. И сами мы представляли невеселое свадебное общество, вполне гармонировавшее с мрачной местностью и с унылым днем. Никто из родных и друзей моего мужа не присутствовал: его семейство, как я уже сказала, было против его женитьбы. У меня же не было других родных, кроме дяди и тетки. Я была сирота, и друзей у меня было очень немного. Старый преданный клерк моего отца, Бенджамен, присутствовал в качестве посаженого отца, он «выдавал» меня, как говорится. Он знал меня с детства и во время моего сиротства был добр ко мне, как отец.
Нам предстояло совершить последнюю формальность — записать свои имена в церковной книге. В смущении и не зная хорошенько, что от меня требовалось, я сделала ошибку, которая, по мнению моей тетки, была дурным предзнаменованием: я написала свое замужнее имя вместо девичьего.
— Как! — воскликнул дядя громким и веселым тоном. — Ты уже успела забыть свое имя! Прекрасно! Будем надеяться, что ты никогда не пожалеешь, что рассталась с ним так поспешно. Но постарайся припомнить его, Валерия.
Дрожащими пальцами я зачеркнула свою первую подпись и написала, весьма некрасиво, свое девичье имя: Валерия Бринтон.
Когда пришла очередь моего мужа, я заметила с удивлением, что его рука тоже дрожала и что он оставил в книге весьма жалкий образец своей обычной подписи: Юстас Вудвил.
Моя тетка, когда пришла ее очередь записать свое имя, покорилась не без протеста.
— Плохое начало, — сказала она, указывая концом пера на мою первую подпись. — Я могу только повторить слова мужа: будем надеяться, что вам не придется сожалеть об этом.
Даже тогда, во дни моего неведения и невинности, суеверие тетки возбудило во мне какое-то неопределенное беспокойство. Муж ободряюще сжал мою руку, веселый голос дяди пожелал мне на прощание счастливой жизни, и это послужило мне утешением. Добрый дядя приехал в Лондон из своего северного прихода, где я нашла приют после смерти моих родителей, только для того, чтобы обвенчать меня, и намеревался уехать с полуденным поездом. Он обнял меня большими сильными руками и поцеловал так громко, что этот поцелуй, наверное, достиг ушей толпы зевак, ожидавших за церковной дверью выхода молодых.
— От всего сердца желаю тебе здоровья и счастья, душа моя, — сказал он. — Ты в таких летах, что можешь выбирать сама, и, — не в обиду вам будь сказано, мистер Вудвил, так как мы с вами друзья недавние, — я молю Бога, Валерия, чтобы выбор твой оказался удачным. Скучно будет нам без тебя, моя милая, но я не жалуюсь. Напротив, если эта перемена в твоей жизни сделает тебя счастливее, я радуюсь. Полно, полно, не плачь, не то тетка последует твоему примеру, а в ее годы это не шутка. К тому же ты рискуешь испортить свою красоту. Осуши глаза, посмотри в зеркало — и ты увидишь, что я прав. Прощай, дитя мое, и да благословит тебя Бог!
Он схватил под руку тетку и поспешно вышел из церкви. Как ни горячо любила я мужа, но сердце мое сжалось, когда дядя вышел.
Затем последовало прощание со старым Бенджаменом.
— Желаю вам счастья, душа моя. Не забывайте меня, — было все, что он сказал, но эти слова напомнили мне милое прошлое в доме моего отца.
Бенджамен обедал у нас по воскресеньям и каждый раз приносил какой-нибудь маленький подарок дочери своего хозяина. Я едва не испортила свою красоту, как выразился дядя, когда подставила щеку для поцелуя своему старому другу, и услышала, что он тихонько вздохнул, как будто и у него были сомнения насчет моего будущего счастья.
Голос мужа заставил меня овладеть собой и дал более счастливое направление моим мыслям.
— Не пора ли нам идти, Валерия? — спросил он.
