Закон крови полностью

Как здорово было в мужском доме! Перед Большой охотой мужчины живут отдельно от своих семей, в трех жилищах, расположенных за деревьями, немного в стороне от стойбища. Раньше, бывало, в эту сторону и шага нельзя было сделать: запрет, табу! Теперь же Нагу и старый друг-приятель Туули, как взрослые, уютно устроившись на пахучей лежанке, смотрели на тлеющие угли очага, жадно впитывали вкусный запах поджариваемой лошадиной ноги и бесконечные рассказы молодых охотников. Нагу не отрывал взгляда от смуглого широкоскулого лица Мала – самого удачливого, лучшего из лучших (не считая, конечно, отца – вождя общины и рода). Как благодарен был ему Нагу за то, что вождь поселил их вместе с Туули под одну кровлю с Малом! Мальчик давно заметил, что гордый и неулыбчивый лучший охотник как-то особо его выделяет: то по плечу хлопнет, то волосы мимоходом взъерошит, а то вдруг возьмет да принесет такую биту из лошадиной бабки, что мальчишки только ахнут – бьет без промаха! И в тот зимний вечер, рассказывая о том, как он в одиночку схватился с самым страшным хищником – тигрольвом и вышел победителем, отвечая на вопросы о лашии, Мал время от времени посматривал на Нагу – испытующе и ободряюще.

Небо неотвратимо гасло. Скоро в щель заглянет Небесная Старуха, посмотрит, может быть, последний раз на Нагу сквозь закрывающееся веко. А что, если она уже спит? Что, если сегодня?..

Нагу не боялся боли. Боли не боялся никто, даже тихоня Сэмми, молчун Сэмми, заморыш Сэмми, лягушонок Сэмми… В тот памятный день отец взял его вместе с собой в средний дом. Наверное, присмотреться хотел к молчуну и тихоне… Нагу вспомнил себя, лежащего у Большой воды, под слепящими, но еще почти не греющими лучами весеннего солнца. Поверхность камня, в которую вжимались его лопатки, впитывала, высасывала без остатка тепло его тела, а на обнаженной груди лежал другой камень, величиной с кулак, раскаленный, только что вынутый из костра. Нужно было ждать, пока он остынет. О крике или хотя бы слабом стоне не было и речи. Но мужчины – отец, Гор и еще более старый Колдун – вглядывались внимательно в лицо, следили за мускулами шеи, руками, животом. Учитывалось все: еле заметная дрожь век, чрезмерно стиснутые зубы… Ни слова, ни звука в одобрение или в порицание, но результат записывался на теле – посвятительными рубцами. Чем лучше ты прошел испытание, тем больше рубцов наносил Колдун на твою грудь – это твоя вечная защита и гордость… Сын вождя не подвел своего отца: тройной спиралью опоясала его соски причудливая татуировка. А узор Сэмми оказался лишь немного короче – вот тебе и лягушонок!.. Это уже ушло: заморыш Сэмми скоро умрет, точно так же, как умрет и ловкач Нагу.

Нагу не боялся боли. Не боялся он и хищников, и свирепого желто-серого тигрольва не испугался бы, особенно после уроков Мала. «Не стискивай металку; кисть, кисть расслабь. И помни: копье – часть тебя самого…» И уроки зря не пропали – как забился в прибрежных кустах олень, пораженный первым же броском Нагу! И как просияло лицо Мала: учитель был рад и горд не меньше, чем ученик. «Твоя добыча! – сказал он, нанося добивающий удар. – Поблагодари того, кто отдал тебе свою жизнь и силу, отвори кровь и пей первым!» Ах, как ударила в горло тугая, горячая и сладковатая струя, как закружилась голова!..

Что говорить, Нагу не оплошал бы теперь и перед самим вурром – громадным медведем, о котором вполголоса говорили охотники. Кажется, никто из них не видел этого чудовищного зверя – слышали только рассказы, которые старики в юности слышали от своих стариков… Но то, что предстояло, – страшнее боли, страшнее хищника, страшнее самого заклятого врага – лашии … От этого нет ни защиты, ни спасения.

Полная тьма. Нагу понимал, что срок пришел, что Старуха спит, – и все же надеялся, все же молил: не сегодня, не сейчас! Хотя бы последний ее взгляд, хотя бы на миг она разомкнула единственное веко перед тем, как впасть в свой долгий сон! Но вместо этого в щель заглянула звезда. Красная, словно чей-то страшно далекий, кровавый глаз. И послышалось пение:

– О-о-о-о-о… А-а-а-а-а…

Нагу начала пробирать дрожь. Он старался ее унять – и не мог. Он чувствовал, как рядом содрогается Туули, слышал, как стучат его зубы, – и сам трясся все сильнее и сильнее.

Духи пели все ближе и ближе:

– О-о-о-о… А-а-а-а…

Откинулся полог. Черная фигура – чернее ночного мрака – выросла в проеме входа. Нагу рывком сдернули с жесткого ложа. У губ возникла деревянная чаша с дымящимся, странно пахучим отваром. А за ней – два красных круглых глаза, такие же, как тот, что смотрел с неба в щель кровли… Колдун? Да, но не тот, кто лечил малыша Нагу, не тот, кто рассказывал ему про Одноглазую Старуху, кто надел на шею первый, еще детский оберег… Даже не тот, кто вглядывался внимательно в его лицо, пока на груди остывал раскаленный камень, и потом наносил кремневым резцом рубцы на его тело. Теперь это был Некто, связующий Миры, больше принадлежащий тому, чем этому, привычному Миру… Духи пели.