– Эй, Хащщ, – заорал я прямо в ушное отверстие мутанта. – Может, хватит обниматься с представителем внеземной цивилизации, который вдобавок к тому же еще и мертв? А то выглядите вы как-то уж очень нетрадиционно.
– Да… пошшшел ты… – просипел ктулху. О, отлично, значит, живой. А то я уже начал беспокоиться.
Я уже открыл рот, чтобы выдать новую подколку, которые, как известно, порой приводят в чувство лучше хорошего пинка под зад, но еле успел отпрыгнуть в сторону.
Потому что Хащщ начал блевать.
Жуткое, кстати, зрелище, не для слабонервных. Белые глаза мутанта стали красными, лысина тоже покраснела, щеки раздулись, щупальца – веером в разные стороны, а из-под них черное хлещет. Тоже во все стороны, кстати.
Я думал, Хащщ сейчас всего себя вытошнит, так его крючило. Или морду ему, уже малиновую от напряжения, порвет в лоскуты. Но нет, не порвало. Сполз с трупа «мусорщика», стоит на четвереньках, икает, плюется в черную лужу, которую только что породил… Но главное – живой.
– Герой, – сказал лесник, доставая свою замечательную кружку и выливая туда флягу со спиртом. – Он же «мусорщика» ослабил кровопотерей, но не смог переварить ту гадость, которой наглотался. Вот теперь и страдает. Надо помочь.
– Посуду-то потом отмоешь после блевотных слюней героя? – засомневался я. – Дай-ка лучше я.
Лесник пожал плечами, но кружку мне отдал.
Я подошел к страдальцу и скомандовал:
– Так, Хащщ, хорош из себя табуретку изображать. Давай-ка башку подставляй.
Мутант хрипло икнул, посмотрел на меня глазами цвета распустившейся розы, и поняв, что я задумал, повиновался. Я же начал потихоньку лить спирт ему на морду, на щупальца, на лапы, которыми он смывал с себя черную слизь. И только когда Хащщ стал пахнуть как стерильная операционная, я протянул ему посуду, содержимое которой нисколько не уменьшилось.
– Теперь внутрь, – скомандовал я.
Ктулху зажмурился и махом опрокинул в себя без малого пол-литра чистейшей спиртяги. Тут я подумал, что его сейчас точно порвет, потому что краснющие глаза Хащща еще и чуть из орбит не вылезли. Но нет, обошлось. Пару секунд мутант смотрел в пустоту своими ничего не видящими темно-красными лицевыми шариками – и вдруг его отпустило. Расслабился наш ктулху и едва набок не завалился, если б я его не подхватил.
– Ну-ну, всё позади, – похлопал я его по плечу. – Держи педипальпы по ветру.
– Педи… чего? – прохрипел Хащщ. – Ты это, хомо… со словами поответственнее.
– Я щупальца имел в виду, – скромно сказал я. – Вместе с твоими хелицерами.
– Умный, да? – скривился Хащщ. И, не долго думая, махнул еще одну кружку спирта, благо она уже снова наполнилась. После чего выдохнул: – Напридумывают всяких слов, а потом выпендриваются. Ишь ты, блин, педи… как их? Педицеры?
– Тебе хватит, – сказал лесник, подойдя и забрав кружку у мутанта, глаза которого из красно-выпученных понемногу становились благостно-масляными. – Дело еще не закончено. Пошли поглядим, что там с Монументом.
А поглядеть было на что.
Главную аномалию Зоны оплетали черные щупальца – такие же, как те, что росли из спин элитных «мусорщиков», только потолще и подлиннее. Возле подножия Монумента сидел Лютый и жалобно мяукал, причем его мяв был поразительно похож на связную речь, в которой явно слышались нотки сочувствия. Мой котэ словно разговаривал с аномалией, подбадривал ее на своем каракальем языке – мол, держись, вон мои друзья идут, они помогут.
– Ишь ты, паскудство какое, – покачал головой лесник, подойдя ближе. – Прям самый настоящий спрут на наш Монумент напал.
Выражение «наш Монумент» меня слегка удивило поначалу, но потом я подумал – а ведь и правда, наш. Как и вся Зона, и каждая тварь, что в ней обитает. Хоть и бьемся мы порой с ними насмерть, а ведь, как ни крути, это всё наш сталкерский мир, которым мы сами пропитаны насквозь, до мозга костей. И забрось нас судьба в другую вселенную – благополучную, роскошную, стерильную, без мутантов и сволочей разных, что норовят подстрелить тебя из-за каждого куста, – выживем ли мы там? Не сопьемся ли от скуки и безысходности, лишенные вот этих вот наших аномалий, серой травы под ногами, экстремально звездного неба над головой? Кто знает… Иногда, конечно, хочется бросить всё и рвануть на Большую землю, пожить нормальной человеческой жизнью. Но смогу ли я в той жизни выжить, и не окажется ли то испытание страшнее любой самой жуткой опасности, которую может преподнести Зона? Не знаю…
Пока я подвисал, предаваясь размышлениям о нашем сталкерском житье, лесник неторопливо обошел Монумент и, присвистнув, остановился.
Я подошел к нему. Ага, понятно, с чего это у лесника такое лицо удивленное стало.
