Полтора месяца постоянного риска. Они прошли по лезвию, не порезавшись, почти до самого конца. Но что, если нет? Если бы Мария объявилась раньше или он, Тед, чем-то себя выдал? Себя одного. Да, в ту ночь Луиджи счел бессмысленным выбивать информацию, но этого могло и не случиться. Он мог не появиться, его могли не послушать. А продержаться и не говорить ничего, терпеть, изворачиваться и врать на ходу — выйдет сколько? Очень хотелось сказать: «Я бы смог. Не выдал», но правда заключалась в том, что понять такое наверняка можно лишь на практике. И если он сам не знает свой предел, как может его знать другой? В каком-то смысле Дэн был скован тем же законом молчания, пусть и по другую сторону.
А еще подумалось, как же он жил все эти четыре года. Что должен был чувствовать, когда, едва внедрившись в семью, чуть не погиб? Каково это было — все время знать, что в любой момент что-то может сорваться, и тогда единственное, что светит — Яма? Последнее коснулось и Теда тоже. Он отчасти побывал в шкуре рыжего. Не столько и не так, но все же мог его понять.
Дэн снова вскинул на него взгляд. Поднявшийся ветер шевелил отдельные повылезшие из хвоста волоски, и веснушки на бледном, как будто выстуженном добела лице казались темнее, чем есть.
— Я не хотел с тобой — вот так, — медленно, будто через силу произнес он. — Надо было ждать, я знаю. Ждать, пока мне не нужно будет больше от тебя скрываться. Я не смог.
Последние слова прозвучали эхом его собственных, сказанных когда-то давно, целую жизнь назад в темной машине; и в светлых, будто выцветших глазах, в линии плеч, во всем теле стоявшего напротив Дэна читалось сожаление. О том, что не справился с собой, поддался чувствам и ответил на них раньше времени. Но не о том, что было между ними двумя. Это проглядывало так ясно, так четко, что у самого Теодора слова кончились. Да и нужны ли они были, когда все уже сказано, все точки — расставлены, а недомолвок не осталось? Дэн, однако, истолковал упавшее молчание по-своему.
— Вот, в общем, и все.
— Все? — Собственный голос Тед услышал будто со стороны, глядя, как уже отвернувшийся, уткнувшийся взглядом в землю Дэн замирает и медленно поднимает к нему лицо.
— Я не жду от тебя прощения, — сказал тот просто и прямо, как будто озвучивал всем давно известный факт. — Я на него и не рассчитывал.
Вопрос, а пришел бы он, уверенный, что своими руками все перечеркнул, вообще, если бы не брошенное у скорой «потом» и не расспросы, наверняка ему переданные, ударил под дых, но вслух Тед сказал совсем не это.
— Хрен я тебя не прощу, — пообещал он, хватая рыжего за левое плечо, как будто тот мог сбежать. Аккуратно, но цепко. — Ясно? То есть врежу, конечно, но потом. Когда у тебя бок заживет.
Изумление с облегчением пополам, вспыхнувшее во взгляде напротив, лучше всяких слов подсказало: Дэн действительно шел расставить точки и ни на что не рассчитывал, и Тед продолжил:
— Или для этого мне тебя еще и ждать после твоего «служебного расследования» придется, пока выпустят?
Чем дальше, тем больше казалось, что с плеч Дэна медленно поднимают тяжелый груз. Тонких губ коснулась улыбка. Едва-едва, самым намеком.
— После того, как мы сдали Маранцано? Нет.
— То есть слинять он не успел. Отлично.
Дэн смотрел на него еще самую чуточку неверяще. На такой взгляд можно было ответить только действием. Почти как тогда, у него на квартире, только теперь раненый и нет поменялись местами и не висело между ними больше никаких тайн, а понятие «омерта» стало просто звуком, больше не имевшим к ним никакого отношения.
Тед прижался лбом ко лбу и на мгновение замер.
Впереди ждал суд над мафиозным доном. Наверняка очередная дача показаний. Громы и молнии от родителей. Перечеркнутая прошлая жизнь. Неизвестность. Но что-нибудь они да придумают.
Вместе.
========== На дороге (необязательный вбоквел) ==========
Со скоростного шоссе Тед свернул не сразу. Выехав из города, он гнал минут двадцать, пропустив два съезда, и лишь затем перестроился из крайнего левого в ряд, ведущий на обводную дорогу, с которой еще минут через пять ушел на тихую, всеми забытую однополоску. Длинный отрезок, где не было даже фонарей, и оттого казалось — байк разрезает густую темноту, тут же смыкающуюся следом. Пришлось сбросить скорость, а затем Теодор и вовсе затормозил, дождался, пока рыжий слезет, и поставил мотоцикл на подножку.
Глухая ночь обняла со всех сторон. Только лежало на черном асфальте световое пятно от фары мотоцикла, да где-то далеко-далеко справа мерцало едва заметное свечение — то ли крохотный мотельчик, то ли заправка, то ли все вместе сразу.
