Бомол теперь мог спокойно подождать, пока явится Кестель. Торопиться некуда, добыча никуда не уйдет. Не получилось сейчас – удастся потом.
Тогда коллекция обогатится. Ах, как же она обогатится! А потом… что же, можно выбрать несколько особо мудрых свиных голов. Свиные головы паяц ценил наравне с людскими. Хотя, конечно, голова Кестеля – ценнее всего. Она опережала свиные буквально во всех категориях.
Жизнь Кестеля выглядела до крайности просто: он зарабатывал ловлей, а когда только мог, проводил время в харчевнях: и в элегантных ресторанах, таких как отельный, и во встреченных по дороге грязных кабаках. Себе он повторял, что нет разницы, где пить, но на самом деле разница была. В добрых харчевнях всегда особое обаяние. Каждая хорошая хороша по-своему, а гнусные все одинаковы.
Женщины, старающиеся найти мужчину в добрых харчевнях, не смердят табаком, водкой и потом. Вообще говоря, в добрых харчевнях женщины вообще не ищут мужчин. Те сами должны искать, а когда находят, то открывают, как приятно пахнут тамошние женщины. Потому Кестель решительно предпочитал хорошие харчевни, пусть хотя бы из-за упоительного запаха чистых, утонченных женщин.
Но тем вечером, несмотря на чрезвычайную изысканность ресторации, Кестель не искал женские запахи, а методично напивался, сидя за стойкой, и ожидал Дунтеля. Тот обещал, что придет – но все никак не приходил.
Водка словно потеряла силу. Кестель хлестал ее как воду, но оттого лишь чуть зашумело в голове, и то на мгновение. Это удручало Кестеля.
В поисках собутыльника Кестель обратил внимание на сидящего рядом вояку, тоже упивающегося вусмерть. Тот представился как Пондры, капитан стражи Арголана. У него сейчас свободное время, а когда свободное время, он ходит по добрым харчевням и упивается, потому что в добрых харчевнях всегда особое обаяние. Каждая хорошая хороша по-своему, а гнусные все одинаковы.
Кестель задумался: может, это его, личные Кестелевы мысли, которыми он успел поделиться с капитаном, но уже забыл об этом? Пондры пил вовсю, и на него водка уж точно действовала – капитана неудержимо клонило на стойку.
Наконец пришел Дунтель.
– Я прошу прощения за опоздание, – извинился он. – Я осматривал город. Надеюсь, вам понравился номер.
– Великолепный номер, – заверил Кестель. – Он выглядит так же, как и прочие отельные номера, но больше нравится мне, потому что дороже.
Дунтель заказал бутылку лучшего вина.
– Вы не должны выпендриваться, – строго предупредил Пондры. – Когда вы приходите сюда, а мы пьем водку, вы тоже должны пить водку с нами.
– В самом деле? – вежливо, но холодно осведомился Дунтель.
– Ну я так думаю. Когда все пьют то же самое, разговор лучше идет.
– Вправду?
– Без сомнения, – подтвердил капитан. – Конечно, если вы не любите водку, пусть и вино, но оно лучше, когда все пьют то же самое.
С минуту Дунтель молча смотрел на Пондры, затем сказал:
– В таком случае я отказываюсь от вина в пользу водки. Вы, как я вижу, знаток в этом вопросе.
– Это господин Пондры, капитан стражи, – представил Кестель. – А это господин Дунтель, приехавший на казнь.
– Чью?
– Может, вы слышали о господине Буртае? – подав капитану руку, Дунтель усмехнулся – очень по-своему, холодно, будто поддразнивал. – Его казнят.
– Ну, слышал. Холера ясная, и сколько слышал! Он приехал сюда несколько лет назад и сразу мне не понравился, хотя до недавнего времени не устраивал проблем. А потом вдруг резня с той семьей в предместье… застигли его, когда он обкрадывал их дом. Тот Буртай своим мясницким ножом со змеиным острием убил всех… даже детей.
Задумавшийся Дунтель молчал.
– Ну, палач с ним позабавится, – пообещал капитан. – А у вас что-то к нему есть, или вы просто посмотреть?
– Можно сказать, что есть. Убийство детей – тяжкое преступление. Такое злодейство – потрясение для всего рода, кровная обида всем родичам.
Пондры мгновенно протрезвел.
– Я очень сожалею. Я не знал, что вы – кровный родственник. Я бы про все это не заговорил, если бы знал…
Дунтель промолчал.
– Мне очень жаль, – заплетающимся языком выговорил капитан стражи.
– Да не важно, – наконец сказал Дунтель. – Я приехал простить ему.
– Невозможно!
– Но это так.
– Но никак нельзя.
Сидящий истуканом Дунтель смолчал.
– Вы неправы! Ну нельзя прощать такому убийце. Если бы он вырезал мою родню, я бы никогда не простил!
Кестель с удивлением посмотрел на Дунтеля, по-прежнему безукоризненно, вымуштрованно вежливого.
– Я понимаю: это трудно принять, – сказал он. – Когда кто-то вламывается в дом, где живет счастливая семья с двумя детьми, и не щадит никого – это жутко. Змеиное острие… страшная смерть, ужасные муки… Конечно, вы представляете это злодейство, когда думаете о господине Буртае, но даже и наигнуснейшие проступки не в силах превозмочь возможность прощения.
– Мне казалось, там было трое детей, – удивился капитан. – Трое маленьких веселых мальчуганов.
– Да, конечно же, трое, – согласился Дунтель.
– Ни о каком прощении не может быть и речи! Конечно, у вас свои причины, но я протестую. Такому злодейству нет прощения!
– Я уважаю ваше мнение, но не соглашаюсь с ним.
