— В деревне-то колхоз какой? — вдруг поинтересовался Павел, кивая на деревеньку, лепившуюся по косогору на другой стороне ручья.
— Был колхоз, перевели, говорят, на совхоз.
— Ну, и народ как, не обижается?
— Не бывал там, — сухо ответил Тихон Андреевич.
— Зря, — сказал Павел.
Тихон Андреевич с любопытством взглянул на брата. Павел смутился, посмотрел на небо и надел картуз.
— На выставке мы были. Поспорили малость. Мужики домой поехали, а мне говорят: «К брату заверни, потолкуй. Он там высокую политику делает, не нам чета».
— Помнят?
— А как же! Ты у нас так высоко залетел.
Тихону Андреевичу было крайне лестно, что в деревне помнят о нем, что односельчане как бы прислали к нему своего ходока. За умом, за советом.
Он шел своим прямым, крупным шагом и громким голосом говорил, что колхоз — это коллективная форма собственности, а совхоз — общегосударственная; антагонистического противоречия между ними нет, на известном этапе происходит их сближение и слияние...
Павел семенил впереди, вобрав голову в плечи, так что большой картуз почти лежал у него на спине, он все прибавлял и прибавлял шаг, и казалось, вот-вот побежит. И только вновь спросил, бывал ли Тихон Андреевич в соседней деревне.
Тихон Андреевич, досадуя на забывчивость брата, вновь ответил, что в деревне не был, да это ведь и не обязательно увидеть, чтобы иметь свое суждение: главное в политике — знать общие законы развития.
И снова большой картуз лег на узкие, сутулые плечи брата.
Прежде чем войти в квартиру, спустились в кладовку, которая размещалась в подвале. В первом отделении хранились дрова и груда досок для столярных поделок, другое все было загромождено сундуками, опутанными, как паутиной, белыми ростками картофеля, бутылями, кадками; на полках выстроились батареи бутылок и банок.
Тихон Андреевич, забыв на время о брате, ругнул Наталью Борисовну, которая неизвестно о чем думает, стал ожесточенно обрывать с картофеля длинные белые нити.
Вытирая лоб, отошел к дверям, сказал:
— Через два месяца новый будет, а этого, видишь, сколько остается.
— Верных пять сот вывезешь, — сказал Павел. — А то и поболе. Насыпай с вечера баул, поеду завтра. Чего деньгами швыряться!
«А что в самом деле? — подумал Тихон Андреевич. — Чем выбрасывать, лучше продать. На деньги эти пиджак Павлу можно купить».
Он подумал, что такое решение устроит и Наталью, и повеселел.
— Ну, смотри, вольному, как говорится, воля. Ты старшой. Конечно, обидно, что пропадает добро. Ишь, целый лес вымахал. Говорят, что радиоактивным излучением сейчас ростки убивают. Опыты пока только.
Тихон Андреевич обошел кладовую.
— Разбаловалась Наталья у меня. Не лежит душа у нее к хозяйству. Доски преют, картофель прорастает, банки в паутине... И дочери в нее пошли. Беззаботные. Не ценят... Это я опята замариновал. Осенью их богато было, земли не видно. Что, думаю, добру пропадать! Семьдесят пять банок. Свой консервный завод. А это синенькие, огурчики, перчик. Винцо тоже свое, вишневое. Завод!
— Грибков-то многовато, — заметил Павел. — Положи мне несколько баночек в баул. Товар ходкий.
Тихон Андреевич рассмеялся.
— Что? Разгорелась душа? Бери, не жалко.
Наталья Борисовна уже накрывала стол.
Укоризненно взглянув на мужа, повела гостя в ванную.
Павел раздевался медленно. Стянул рубаху, посидел в одной майке, снял носки и опять посидел, разглядывая ступни, шевеля пальцами босых ног. А Тихон Андреевич, сильно толкая дверь, врывался в комнату то с одной, то с другой вещью, громко говорил:
— Видишь? Работка-то... Порода-а... А ты, небось, думал, сложа руки сидит Тишка? Нет, брат, мне сидеть не приходится.
Из двух старых шапок, которые Наталья Борисовна хотела выбрасывать, он смастерил одну, причем сам был и за скорняка. Дав Павлу подержать шапку, нахлобучил ее на голову, вышел и через минуту принес брюки, которые он перелицевал сам, и тужурку, переделанную из старого кителя.
Павел в одном исподнем стоял в ванной, когда Тихон Андреевич вошел к нему с весами в руках.
— Вот. Весы! — сказал он с гордостью. — Сам сделал, все сам. Над балансиром две ночи бился. Видишь, чашечки, как ни наклоняй, в горизонтальном положении остаются. Две ночи просидел над этой штукой. — Оглянулся на брата, переступавшего на каменном полу босыми ногами, подхватил весы под мышку.
— Ну, мойся, мойся.
Павел закрылся в ванной, а Тихон Андреевич, так и не сняв шапки, ходил из комнаты в комнату, трогал сделанные им вещи, взволнованно переводил дыхание.
В ванной зашумело и стихло. Павел позвал брата.
— Ну-ка, наладь кранты свои, — попросил он, — замучился совсем. То ледяная, то кипяток.
Тихон Андреевич объяснил про «кранты», смущаясь наготы брата, хлопнул Павла по спине.
— Как, покидаемся? Помнишь, как щелкал Тишку?
Хохотнул довольно и пустил душ на полную мощность.
— Много, много, куда? — запротестовал Павел.
— Лей, не жалей! — закричал Тихон Андреевич и, выйдя на кухню, велел жене подбросить еще дров.
