Шрудель прикладывал все свое старание, чтобы отвлечь Гришу от хождения по кругам рефлексивного ада — участились походы во всякие дома актеров, композиторов, журналистов и художников. Гриша знакомился с будущими знаменитостями (старательно отсеивая кандидатуры Шруделя и опираясь на свои знания). Он уже понял, что Шрудель был по природе трепачом, то есть действительно варился в богемном мире, но была эта богема… ну, скажем, второго эшелона (если таковая существует). Стоило Грише заикнуться о каких-нибудь действительно известных людях, Шрудель отмахивался и морщил лоб: «Да какие это известные люди?! Я тебя умоляю» и предлагал какого-нибудь Голденфельда или Ворсикова. В общем, знакомился теперь Гриша самостоятельно, и, надо заметить, выходило это у него не хуже, чем у приятеля. К тому же это отвлекало от тревожных мыслей по поводу навсегда ушедшего настоящего. В смысле будущего. Да и работа в газете отнимала уйму времени: теперь приходилось подрабатывать и «письмами в редакцию». Этот вид журналистской халтуры был довольно популярен в «Московском пролетарии» и неплохо оплачивался. Обычно «письма в редакцию» были от лица запутавшихся в своей непростой жизни молодых людей и носили названия типа «Честь моя и совесть» или «Где же вы, простые девушки?». Собственно, конструкция этих писем складывалась все из тех же кирпичей, что и любые газетные заметки той поры — «пошлые поцелуи и пьяный угар моих новых, так называемых друзей», «я отмахивалась от советов родителей, не зная, насколько они были правы», «мне казалось, что теперь я стал взрослым» и так далее. Гриша быстро овладел этим ремеслом. Главное, что в конце каждого письма «автор» спрашивал совета у газеты, и газета не заставляла себя долго ждать. Ответы писал тоже Гриша, от чего у него периодически создавалось ощущение стремительно развивающейся шизофрении. Но главред был доволен, а лишние деньги не мешали. Постепенно росла и книга. Интервью, как и предсказывал Шрудель, известные люди давали неохотно и заметно напрягались, когда вопросы переходили в фантастическую плоскость. Зато пока еще малоизвестные легко шли на контакт. Пухлую папку с этими интервью Гриша носил с собой в сумке, а с сумкой не разлучался ни на минуту — в конце концов, кто знает, в какой момент его может швырнуть обратно в 2008-й. Наткнувшись на Гришины записи, Шрудель покачал головой:
— Все-таки взялся. Упрямый, значит. Ну-ну. Может, ты и прав. Слушай, а что тебе у нас не нравится, а?
Гриша растерялся, хотя, казалось, давно привык к вывертам шруделевской логики.
— Да нет… в общем, у вас здесь все довольно мило, но… у меня же там целая жизнь: родители, девушка…
— Ой, я тебя умоляю, девушку мы тебе и здесь найдем. У нас здесь знаешь какие девушки?
— Блин, Вов! — разозлился Гриша. — Я не с Марса. Я тоже отсюда. Что ты мне рассказываешь?
— Да. Но из другого же времени.
— Ну и что?
— В разное время разные девушки. Я вот смотрю на портреты девиц какого-нибудь семнадцатого века. Крокодил на крокодиле, а ведь, поди ж ты — первыми красавицами считались.
— Так то ж сколько веков назад, а здесь тридцать лет всего прошло. В смысле пройдет. Да и не в девушках дело… У меня там… не знаю… родители, друзья…
— А я? — обиделся Шрудель. — А я что, не друг?
— Да друг, друг, — успокоил его Гриша.
— Но не родитель, — подытожил Шрудель. — Ясно. А вообще ты прав. Валить надо отсюда. Не дают, гады, дышать свободно.
Очевидно, что Гришино приключение он воспринимал как некую степень свободы, доступную только Грише, и явно завидовал. Словно Гриша по доброй воле переместился в прошлое.
— Кто это тебе не дает?
— Знаешь, еще десять лет назад казалось, что вот-вот, и мы куда-то сдвинемся. Мы — последние из могикан. Мы застали свежий ветер. А теперь все. Суховей. Следующее поколение советских людей будет жить при идиотизме. Никто уже ничем не интересуется, в кино на какое-то дерьмо ходят, на кухнях спорят о новых шмотках. Ниже некуда. Я думаю, уже не будет другого времени, когда люди будут настолько равнодушны к стране, к будущему, к смыслу жизни, к искусству. Что мы имеем на данный момент? Фактически коммунизм.
— Не понял.
— Деньги как пережиток капитализма. Все вернулось к натуральному обмену. Билет на Таганку купить за деньги невозможно, зато можно обменять на подписку на полное собрание сочинений Сервантеса, та в свою очередь равняется модной рубашке. Соображаешь? Искусство стоит с джинсами в одном ряду. Оно в моде! В самом дурацком смысле этого слова. Оно из искусства превратилось в товар.
Гриша усмехнулся, вспомнив, что эту мысль он уже слышал от Данилова в далеком будущем.
— Лучше, когда искусство в моде и стоит, как ты говоришь, пары заграничных шмоток, чем когда оно вообще ничего не стоит.
— Ты думаешь, такое возможно? — поднял на него глаза Шрудель удивленно.
— Уверен. И суховей… какой-никакой, а все же ветер. Пусть и не самый свежий. Хуже, когда никакого ветра.
— Черт… — потер лоб Шрудель, — может, ты и прав… может, есть куда падать… Но ведь, если верить тебе, не за горами новые времена… А, впрочем, ты все равно свинья.
