Я опустилась в кресло, и оно тут же приняло форму моего тела. Большой надзиратель притопал ближе и щелкнул диафрагмой, оглядывая меня с ног до головы.
Аббат устроился рядом со мной. Он согнул центральную стойку, отчего стал напоминать сутулого человека.
– Дорогое мое дитя. Ты боишься?
– А вы, святой отец?
Он чуть склонил голову. Вероятно, это должно было выражать удивление.
– Нет. Это только… печаль.
Надеюсь, аббат не собирался сказать, что я его расстроила. Потому что тогда бы я, наверное, расхохоталась ему в лицо.
Он посмотрел на меня и хотя бы отчасти прочитал мои ощущения.
– Ах, Грета. Грета, ты знаешь, что мне не положено иметь любимчиков. Но ты, возможно, не подозреваешь, что за три последних поколения ты лучше прочих воплощаешь в себе идеалы этой скромной школы. У меня нет любимых учеников, но ты моя любимая ученица, и потому я позволю себе личный вопрос: ты боишься?
Его слова прозвучали очень искренне. Они вымывали из меня всю дерзость.
– Боюсь?
– Полагаю, ты расстроена тем, как обошлись с мистером Палником.
У меня на спине выступил пот.
– В чем-то да, отец.
– Хмм, – сказал он.
С тонированного потолка лился яркий желтый свет, в котором хорошо были видны пятна ржавчины на стальных элементах конструкции и крошечные вмятины на алюминии корпуса. Постарел. Даже с виду. Аббат вздохнул и сложил пальцы домиком. В отличие от надзирателей, шар ниры у него работали уже не так гладко, они скрипели и щелкали. Интересно, испытывает ли он боль?
– Признаюсь, я давил на Элиана. Может быть, сильнее, чем следовало. Но, Грета, ты должна понять. У нас так мало времени.
Мало времени.
На прошлое Рождество моя мать королева распорядилась, чтобы написали мой портрет. Мы долго спорили на этот счет. Я хотела, чтобы меня нарисовали в белых одеждах обители, как и подобает: так во всем мире изображают Детей перемирия. Портреты принесенных в жертву заложников Панполярной конфедерации висят в галерее Галифакского дворца. Они так и светятся на фоне темной отделки. Когда я была маленькая, то думала, что это ангелы.
Не знаю, что подвигло мою мать возражать против традиции рисовать заложников в белом, но она все же возразила, да так яростно, что даже забыла про правильный выговор – начала произносить «р» раскатисто, как рыбак, и брызгая при этом, как кит. Принесла мне королевский тартан и корону. Когда я привела аргумент, что мне надо сперва дождаться совершеннолетия и до тех пор мне категорически не подобает одеваться как правящему монарху, она достала платье, которое я надевала на рождественский бал.
То самое платье. Из парчи, с набивным цветочным рисунком. Не утонченные цветы в пастельных тонах, а огромные букеты золотарника и синего вьюнка, темного, почти черного плюща и роз – красных, какими и должны быть розы. Я надевала его на бал. Выпила тогда слишком много пунша, раскраснелась и танцевала, у меня брали интервью, и я рассказала всему миру, и Элиану в том числе, что не боюсь.
Ах это платье – оно вскружило мне голову больше, чем я готова была себе признаться. И когда моя мать произнесла резкие и странные слова: «Грета, несносная девчонка, я просто хочу, чтобы у меня был твой портрет, где ты не одета как жуткая Жанна д’Арк» – я сдалась.
Но когда портрет был окончен… Что-то в нем получилось неплохо. Всю жизнь проработав на земле, я обрела развитые мускулы и жилы на ключицах и плечах; художник обрамил их парчой и изобразил элегантными, как тезис Цицерона. Это мне понравилось. И еще, как решительно сложены у меня губы. Мне даже волосы понравились, мои вечно доставлявшие кучу проблем волосы Гвиневры. Но все это я заметила позже. Первое, что я увидела, были глаза.
Холодные и пустые. И синие, абсолютно синие. Залитые сплошной синевой. Словно подернутые льдом или смертью. Я выглядела пустой.
Когда мать увидела портрет, она расплакалась. Схватила меня так, что закружились обе наши юбки.
– Грета, – прошептала она. – Грета, Грета моя, моя славная сильная девочка…
– Мама…
Кончики ее ногтей вонзились мне в спину, и от внезапно участившихся гулких ударов сердца я едва слышала, что она шепчет. А шептала она:
– Прости, прости, прости!
Голос аббата выдернул меня назад, в мизерикордию.
– Я видел тебя у стола с картами.
Стол с картами, за которым я изучала бассейн Великих озер. Где читала распечатки, пока не начали кровоточить руки, и следила по новостям, как Камберлендский альянс и Панполярная конфедерация медленно сползают к войне. Страна Элиана и моя. Потребность в доступе к питьевой воде озера Онтарио. Без этого доступа камберлендцам не выжить, а Панполярная никогда его не предоставит.
У аббата расширились глаза. Они были просто двумя овалами, но казались мудрыми и печальными.
– Грета, я знаю, ты догадываешься, что грядет.
– Война.
– Я лишь хочу, чтобы Элиан хорошо себя проявил. Знаешь, всем будет лучше, если он сможет достойно себя вести. Тебе ведь придется уйти с ним. Лучше, чтобы он не поднимал шумихи.
– Скоро? – спросила я.
Аббат сделал вид, что пожал плечами, хотя плеч у него не было: вместо этого он перевернул руку ладонью вверх и развел пальцы.
