Люди спешили уйти. Это матуха поняла сразу, едва пришла к брошенным шалашам. Оставили и мясо медведя. Забрали лишь шкуру. И матуха, обнюхав следы, поняла: не вернутся сюда люди.
А промысловики уже к вечеру вошли в Трудовое. Оставив пушнину в госпромхозе, рассказали обо всем.
— Могли б на шухере застремачить. Да только кто ж знает, кого еще ожмурили бы зверюги? Их там до хрена и больше, — сказал Филин. И в подтверждение показал шкуру последнего, уже серого, горностая.
Охотникам, пожалев за пережитое, дали десяток дней отдыха. А после этого велели прийти всем вместе.
— На корюшку вас отправим. Она у нас на особом счету. Теперь из охотников рыбаками станете, — сказал Иван Степанович. И вприщур наблюдал за Филином, смеялся в душе: «Прав был Тимка! Тяжело мужику расставаться с пушняком. Вон как руки трясутся. Словно собственную шкуру отдает. Знать, нелегко далось. Ну да тем дороже заработанное».
Старший охотовед понимал, что припрятал Филин пушняк от милиции. Да и как иначе? Ведь всякий день в тайге — это не отдых, это работа, с которой не всякий справится. А каждая шкурка — подарок тайги. За страх и терпение, за голод и холод, усталость и боль. Такое никакими деньгами не окупить и не оплатить. О таком не говорят, не вспоминают. Это навсегда остается в каждом, кто вернулся из тайги живым.
— Ну что, ребята, в следующую зиму пойдете за пушняком?
Тимофей молча глянул на фартовых. Лицо Филина побагровело:
— Это ж все равно что на вышку самому похилять.
— Я как все, — вздохнул Костя.
Цыбуля головой замотал в испуге. А Скоморох с Полудурком уже сбрасывались на склянку и не расслышали вопроса.
— Отдохнуть надо. Дожить до сезона. А там и подумаем. Мертвая голова — не единственная заимка. А я в своей останусь. Дедовой. Это уж точно, — звякнул ключами от притыкинского дома Тимка.
— Один? — удивился Иван Степанович.
— Время есть, подумаю, — ответил бригадир и, расписавшись за сданную пушнину, пошел домой.
Просторный дом Притыкина, единственный на всей улице, давно не знал человечьего тепла. Его окна смотрели на соседей и прохожих темными глазами. Из его трубы давно не вилял дымок.
Может, оттого так охнуло крыльцо, почувствовав тяжесть ступившего человека. И предупредило весь дом скрипучим голосом: новый хозяин пришел.
Тимофей снял замок, осторожно отворил дверь. Пахнуло холодом, сыростью, горем. Он снял шапку у порога. Перекрестился на образ. И, став на колени, долго благодарил Бога за возвращение в село живым и здоровым. Просил помочь, не оставлять сиротой в этой жизни.
И только после молитвы, встав с колен, принялся топить печь, принес воды, подмел в доме. Умывшись, сел на место старика, хозяина.
И только хотел закурить, стук в окно услышал.
— Кого черт несет? Отдохнуть не дадут, — разозлился Тимка, открывая дверь.
Дарья стояла на крыльце, переминаясь с ноги на ногу.
— Входи! — удивился Тимка и обрадовался.
— Не ждал?
— Нет, — признался честно.
— А я на огонек зашла. С работы шла. Дай, думаю, загляну. С возвращением тебя, Тимофей. Много наслышана о твоих кен- тах. И о самом много говорят.
— Да ты присядь, — подвинул стул.
Дарья словно не слышала. Заглянула в комнаты, на кухню. На пустую плиту.
— Да у тебя и поесть нечего! Что ж так жидко, охотник? — Она рассмеялась.
— Не успел. До завтра оставил.
— А ты что же, на пустой живот ночь коротать будешь? Так не пойдет!
— Магазин и столовая закрыты. Придется потерпеть. Ты уж извини, угостить нечем.
Дарья подошла так близко, что у Тимки сердце заколотилось, словно куропатка, пойманная в силки.
— Вспоминал меня в тайге? Иль забыл вовсе?
— Всегда помнил. Всюду. Даже снилась ты мне, — не смог он соврать.
— Отчего же не приходил, не навестил ни разу?
— Не мог. Поверь, правда это.
— А сегодня?
— Не думал. Устал.
— Я тоже устаю. Но как-то надо выжить. Я, знаешь, слова деда тебе должна передать, — смутилась Дарья. И продолжила: — Дядя Коля в тот день позднее всех из бани вышел. И говорил, чтобы я тебя ждала. Я смеялась: мол, подожду, какие мои годы? А он подошел и серьезно так сказал: «На што душу мужичью измаяла навовсе? Он цельными ночами тебя кличет. Единую. Ты его судьба. И не моги забидеть, с другим сойтиться!» А и поверила, что не шутит дед. А он мне о сыновьях сказал. Мол, в пору студеной старости не согрели они его теплом сыновьим. Забыли, отвернулись до единого. Оттого ни в дом, ни на могилу ногой пусть не ступят. Тебе все отдает. Но… Чтоб ни одна копейка не ушла на дела черные, воровские. Хотел тебя видеть сильным и здоровым, как тайга, светлым, как его заимка. И просил, чтобы в день его смерти помянул ты его по-чистому. И еще! Если на то будет добро в сердце твоем, остаться в Трудовом вместо него, Притыкина. Всюду и везде…
— А умер он отчего?
— Сердце подвело. Так врач сказал. Болело. А дед не признавался и не лечил его. Наверное, из-за детей. Они не хоронили. Адресов никто не знал. Видно, не писал им дядя Коля. Много лет не знались, — тяжело вздохнула Дарья.
