Ранним питерским утром, когда первые лучи восходящего солнца скользнули по верхушкам деревьев Волковского кладбища, Сергей стоял в чёрной шёлковой рубашке и чёрных брюках у чёрного мраморного надгробия Жанниной могилы с чёрной орхидеей в руках.
Чёрная орхидея вызывала у него в памяти образ Жанны, – не только из-за её любви к чёрной одежде, не только за её изящную, утончённую, благородную красоту, – она как чёрная орхидея была таинственна и притягательна, загадочна и очаровательна, словно миф, существующий лишь в его воображении.
Друзья на славу постарались в память о ней. Со вкусом выбрали и сам надгробный камень, и фотографию, взвалив на себя всю суету похоронных забот.
На фотографии Жанна светло улыбалась. Он ярко помнил тот день. Он сидел тогда напротив неё, когда она, утомлённая от его ласк, дремала на кровати. Он взял в руки фотоаппарат и ждал, когда она проснётся, ждал, чтобы поймать тот самый момент, когда она откроет глаза, увидит его и счастливая улыбка озарит её лицо.
Он поставил горшок с чёрным цветком к самому камню, так, чтобы он своими лепестками слегка касался его.
– Молодая какая, – к Сергею, тяжело переступая больными ногами по мягкой земле, подошёл полный старик. – И такая красивая. Как живая, – он устало перевёл дух. – Жена?
– Нет, мы не успели.
– Жаль, – старик подошёл ближе, рассматривая фотографию девушки. – Не помнишь меня?
– Что? – Сергей вгляделся в лицо. – А, да. Палата. Вы ещё сватались к уборщице.
– Во-во! Не ушла она от своего пердуна. Любит, наверное.
– Наверное. Вы как здесь?
– Да к своей заходил, проведать. Она у меня тоже цветы любила. Не такие, правда. Таких тогда нигде не достать было…
– Давно умерла?
– Любушка-то? Да давненько уж.
– Не женились потом?
– Да ты знаешь, как-то нет. Не смог, что ли? Когда не стало её, понял, как крепко любил. Раньше бы знать, так каждый день бы цветами задаривал, на руках бы носил, пылинки сдувал, – старик достал носовой платок и промокнул под очками глаза.
– А что у тебя с другой? Со Светой, кажись? Всё? С концами?
– Не знаю. С тех пор так и не виделись. Я в командировке почти полгода был.
– Я, конечно, не знаю, что у вас там случилось. Я хоть и старый дурак, но не слепой. Я видел, как она смотрела на тебя. И больше, чем уверен, что она до сих пор тебя ждёт.
– Вы не знаете её. Я… сделал ей больно. Очень больно.
– Понимаю, – старик покачал головой, глядя на высеченную фотографию на чёрном мраморе. – Но истинная любовь переплавит любую боль. Любовь долготерпит, милосердствует, не завидует, не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде…
– Всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит… – прошептал Сергей.
Он помнил эти слова. Он заучил их наизусть. Он не выпускал из рук последнее время эту самую маленькую из его многочисленных книг, но самую великую и мудрую.
