«Нос» – это образное выражение. Под ним подразумевались мы – бойцы спецподразделений. Мы верно служили этой самой верхушке. Почти все из нашего выпуска навсегда остались в ГРУ. Добрая половина «осталась навсегда» в самом прямом смысле этого слова. Остальные продолжают служить. В том числе и ваш покорный слуга.
…Отгуляв месяц на гражданке по окончании срочной службы, я вернулся в Балхаш, где занимался подготовкой молодежи, заочно повышая собственную квалификацию в Академии ГРУ. В моем военном билете в то время было записано: «присвоено звание прапорщик», но, как я уже говорил, в центре никто не знал званий ни курсантов, ни инструкторов. Практически не использовались и свои имена. Так что меня по-прежнему называли Шнобелем.
Теперь уже далеко не каждый салага мог устоять после нанесенного мной удара, да что там – удара, многие не выдерживали взгляда! Я делал из них головорезов, каким был сам. Делал настойчиво и рьяно. Ибо от качества моего обучения зависела их жизнь…
Так продолжалось два года. В 1979-м я получил приказ легализоваться под собственной фамилией в родном городе, устроиться на работу, завести семью. В общем, наслаждаться спокойной и мирной гражданской жизнью.
Хотя вряд ли можно назвать спокойной и мирной жизнь ВАГО – внутреннего агента глубокого оседания…
– Эй, вы, жрать будете? – спрашивает баландер, который конечно же знает, что мы получили передачку.
– Травись сам! – немедленно реагирует Барон.
Баландер довольно хмыкнул и, гремя посудой, бредет дальше по коридору.
– Семенов, к следователю! – почти сразу же раздается властная команда.
Дверь приоткрывается, наполняя камеру относительно свежим воздухом. Как хочется, чтобы она подольше оставалась открытой. Но нет! Лязгает засов, и Барон остается один.
Ему уже не положено ни следователя, ни адвоката. Все это позади. Впереди лишь матушка-Сибирь, вонючий барак да фуфайка с номером. Если я, конечно, не осуществлю свой замысел…
Перфильев возбужден и взбудоражен. Его физиономия выражает лакейскую признательность.
– Спасибо, Кирилл Филиппович. Спасибо. Это правильно, что вы разрешили адвокату посвятить меня в ваши маленькие тайны…
(Если Поровский напоминал мне Чарли Чаплина, то этот – не менее известного комика. Михаила Горбачева. Пухленький, упитанный, с большой лысиной на круглой голове. Так взглядом невольно и ищешь родимое пятно! Росточком только поменьше и национальные черты определеннее…)
Я кивнул, подтверждая слова следователя.
Сообразив, что я не намерен ворочать даром языком, Перфильев продолжил:
– Итак, вы утверждаете, что даже не держали пистолет в руках? Только рванули за ствол?
– Ну конечно!
– И на рукояти ваших пальчиков того, не может быть?
– Абсолютно правильно. – Кажется, я уже искренне заразился Перфильевской фразеологии.
– Значит, что я должен предпринять? – возгласил Перфильев.
– Это вы у меня спрашиваете?
– Нет, я вслух размышляю, – честно признался генсекообразный следователь. – И не возникает сомнений, что я должен написать отношение экспертам, чтобы уточнили, где находятся ваши отпечатки, а где – Изотова…
– Соображаете, – не мог не признать я.
– И, если наша догадка подтвердится… – (Какое нахальство! Наша! А?!) – ваша невиновность будет практически доказана, – радостно сообщил следователь.
– Именно так.
– Кто же тогда владелец пистолета? Ты понимаешь что-нибудь? – внезапно и совершенно непринужденно переходя на «ты», спросил Перфильев.
– Нет.
– Мне этот «Стечкин», вернее, его хозяин – просто позарез нужен! Гичковский – один из самых крупных и, заметь, последних авторитетов в «тамбовской» ОПГ…
– Что еще за ОПГ?
– Организованная преступная группировка. Если Барон, – кстати, это новый твой сосед, гражданин Мисютин, которого к тебе подселили…
– Мы уже знакомы.
– Ну да. Не перебивай. Если Барон у них самый главный контрразведчик, то Гичка считался основным организатором, так сказать, мозгом банды. Его, как это часто бывает, грохнули в подъезде собственного дома. Киллер был профессионалом. Два выстрела, второй контрольный, оба – смертельные. Но оружие, этот самый «Стечкин», не выбросил, как многие его коллеги.
– Жалко «ствола» стало?
– Нет. Здесь другое. Он был уверен, что никто не станет искать пистолет!
– Почему?
– Потому что это был милиционер, Изотов! Точно – его работа… Завтра же снова допрошу всю эту четверку! Вы уж не обессудьте, Кирилл Филиппович, – вернулся к привычному обращению Перфильев, – но до понедельника придется побыть в тюрьме. Я лично уже уверен в вашей невиновности, но, знаете ли, не стоит торопить события…
– Вот-вот, не стоит. Нам сейчас так весело вдвоем.
Перфильев среагировал на иронию, – да и не мог не знать, что ни тюрьма вообще, ни мисютинская компания – это не те развлечения, которые хотелось бы продлить; но поскольку принять срочные меры к моему освобождению не входило в его планы, постарался уговорить, придав максимальную доверительность и убедительность тону:
