Законы войны полностью

Юсеф лежал на спине, точнее — на руках, которые у него были связаны, одна ступня превратилась в мясную котлету после того, как по ней проехал «Интер», но умер он совсем не из-за этого. Пуля ударила его в левую часть затылка, выйдя из носа и превратив все лицо в кровавое месиво. Зубы были оскалены в жутковатой ухмылке, рот полон крови.

Надо отдать ему должное — он ничего не сказал. Он так ничего и не сказал нам…

Я совершил вуду. Символическое омовение руками… наверное, я был грязен для того, чтобы совершить поминальную молитву, точнее даже нечист — но вряд ли кто-то сделает это еще. А без Фатихи мусульманину на том свете тяжело будет.

Бисмилляхи-р-Рахмани-р-Рахим

Альхамдулилляхи раббиль 'алямин

Ар-Рахмани-р-Рахим

Малики яумиддин

Иййака на’буду ва иййака наста’ин

Ихдина ссыраталь мустак’ыим

Сыратал лязиина ан’амта 'аляйхим, гайриль магдуби аляйхим ва лядолин.

Араб молча стоял рядом. Он знает ислам лучше, чем я, и может даже совершить полный намаз, не запнувшись ни в едином слове, но он читать фатиху не станет. Потому что он сын казака, и он просто ненавидит их. Простое и страшное, не оставляющее двояких толкований чувство — мы или они. А я, дворянин и сын дворянина, потомственный дворянин, пытаюсь их понять. Возможно, напрасно. Если сравнивать меня и Араба — то он охотник, я — скорее врач-исследователь.

Прощай, Юсеф. На том свете тебе воздастся по делам твоим — и за доброе, и за дурное. Прощай. Я надеюсь, что твои добрые дела все же перевесят, что ты успел совершить и их достаточно, будучи полицейским и защищая и оберегая людей. Ты был достойным врагом и настоящим мужчиной. И я постараюсь сделать все, чтобы твои дети выросли в лучшем мире, чем тот, который ты покинул. В мире, в котором не будет места лжи и ненависти. По крайней мере — не в таком количестве…

— Господин адмирал…

— Сифонит, господин ротмистр? — не оборачиваясь, спросил я.

Я обратился к нему — потому что больше было не к кому. Но, не доверяя ему, я попросил лично обязанного мне человека с Баграма выделить вертолеты. Он и выделил — ударный вертолет и еще один, с группой спецназа ВВС, занимающейся поиском и спасением. Это их снайпер работал по площади. И я ничего и никому не сказал об этом.

Но я все же поставил в машину камеру от обычного автоматического видеорегистратора. И вывел сигнал от нее на ноутбук, который передал ротмистру. Так что он видел и записывал все. И вооруженных людей в полицейской форме, прибывших на обмен заложниками, — тоже.

— Я бы хотел… просить извинения.

Я повернулся:

— Кто?

Ротмистр опустил голову:

— Мой подсоветный. Его уже задержали, попытался скрыться…

— Он был в машине?

— Да, он. Тварь, змея подколодная. Прошу простить за сказанное днем ранее. Вы делаете нужную работу и вносите вклад в наше общее дело.

— Я принимаю ваши извинения, ротмистр. И выше голову. В конце концов — вы тоже вносите свой вклад, и он — не менее весом. Правда за нами. И рано или поздно мы победим.

— Честь имею, господин адмирал, — бывший морской пехотинец отсалютовал мне полным салютом.

— Честь имею, господин ротмистр…

Морской пехотинец, ставший жандармским офицером, русский человек, которому бы стоило выбрать другую работу, но он выбрал эту и делал ее с честью — по-уставному повернулся и пошел к полицейским машинам.

Мы молчали.

— Беда… — первым выразил свои мысли Араб, — никогда такого не было.

— Беда, — согласился я, — руки как?

— Да заживают. Есть тут у меня такая штука… ее мне друг прислал. С Сокотры [91]. Кровь семи братьев называется…

— Ладно нам, татарам. Аскер звонил — ты уверен, что это он?

— Вот вам крест, — по-старинному забожился Араб.

— А телефон?

— Левый какой-то.

— О чем говорил?

— Что жив. На полпути. Сейчас перезвоню…