Три выстрела, один за другим, прорезали тишину. Илюшина оглушило. Он бросился к коляске, со страшным грохотом упавшей на пол, схватил старика и потащил за диван. Над его ухом залихватски свистнул хлыст, и тотчас со звоном осыпалось стекло.
– Лежать! – дико заорал Сергей.
Макар запоздало понял, что только что избежал пули. Он послушно упал на пол. В ушах у него гудело, он чувствовал себя так, будто голову сунули под колокол. Крики, снова грохот, короткий вопль Бабкина – и стало тихо.
– Серега! – позвал Илюшин и не услышал собственного голоса.
Он поднял голову, ожидая увидеть нацеленное на него пистолетное дуло. Но увидел в двух шагах от себя Бабкина, который прижимал к полу Елену Одинцову, заломив ей руку за спину.
– Макар! Пистолет возьми! Макар!
Илюшин встал, поднял оружие и помотал головой. Бабкин вздохнул и выпрямился.
– Ты что? – опешил Макар. – Держи ее!
– Не ори.
– Что?
– Она без сознания, я ее вырубил. Без сознания, говорю! Тебя что, оглушило?
Макар с силой прижал пальцы к ушам, и колокол вдруг затих.
– Господи, я чуть не…
– Ты цел? Цел?
Бабкин ощупал слабо сопротивлявшегося Илюшина с ног до головы и облегченно выдохнул.
– Вот же бешеная сука! Три пули в потолке, одна в окне. Надеюсь, на улице никого не убило. А Гройс-то как? Вот смешно будет, если у него сердчишко не выдержало всей этой пальбы.
– Мне бы твое чувство юмора, – сказал Илюшин.
Пока Бабкин связывал руки неподвижно лежащей Одинцовой, Макар заглянул за диван и остановился, пораженный открывшейся ему картиной.
Старик, живой и невредимый, сидел, прислонившись к стене. К себе он крепко прижимал перепуганного до смерти пса.
– Здрасьте, Михаил Степанович, – сказал Илюшин. – Вы зачем собачку мучаете?
Гройс медленно стащил с головы платок, провел им по губам, стирая помаду. Затем поднял на Илюшина воспаленные глаза.
– Моя собачка, – хрипло сказал он. – Что хочу, то и делаю.
В яблонях пел соловей, откуда-то издалека доносился шум трамвая, и мужской голос на балконе третьего этажа убеждал Люсю, что она изменщица. Невидимая Люся вяло отругивалась.
Сема встал, прикрыл створку. Соловей, Люся и сердитый влюбленный пропали.
За окном стояла ночь, такая густая, что ее можно было разливать в банки из-под варенья. В нем бы плавали засахарившиеся звезды.
Михаил Гройс сидел в кресле, с бокалом коньяка в одной руке и долькой лимона на блюдечке в другой. У его ног лежал, положив голову на ботинок Гройса, криволапый черный пес.
– За вас, друзья мои! – Верман поднял свой бокал.
– За вас! – сипло повторил старик.
– За счастливое завершение дела!
Верман, Сема и Гройс чокнулись с Илюшиным и Бабкиным.
– А теперь рассказывайте, – сказал Моня. – Рассказывайте от начала до конца. Я хочу слушать это как песню, как поэму, как легенду, дьявол меня разбери, потому что это ваше лучшее дело!
– Это наше худшее дело, – буркнул Сергей. – Нас обвела вокруг пальца одна-единственная обезумевшая тетка. Если бы не случайность…
– Если бы не Миша Гройс! – поднял палец Дворкин.
– Если бы не вот этот пес! – проскрипел старик.
– Не забегайте вперед! – взмолился Верман. – Как это называется? Спойлеры! Без спойлеров, иначе я потребую деньги за сеанс обратно.
– А мне можно и с ними, – разрешил Дворкин. – Что стало с женщиной? Миша молчит и не хочет вспоминать ее, так скажите хоть вы. Как ее? Елена?
– Ирма.
– Серега ее связал, и мы вызвали полицию. – Макар наклонился и плеснул себе еще коньяка. – К тому времени, когда они приехали, она уже пришла в себя…
– Очень условно пришла!
– Да, физически все было нормально. Но она выглядела… – он запнулся, подыскивая слово, которое отражало бы состояние Одинцовой точнее, чем «сумасшедшая». – Одержимой. Да. Именно одержимой.
Бабкин поежился, вспомнив, как Одинцова, сидя на полу и уставившись перед собой, с какой-то чрезмерной, избыточно четкой артикуляцией проговаривала стихи про сову – словно девочка, выступающая на утреннике. Старая девочка в рваных колготках, стоптанных туфлях и юбке, помявшейся в борьбе за мячик. С ее губ слетали строки о том, что совы опасны только ночью, а днем к ним можно подкрасться и дотронуться до головы, но если коснуться белого пера, сам обратишься в косматую птицу с круглыми глазами и навсегда останешься в ее теле. Она читала три строфы и без паузы начинала заново. От этой механической декламации, выглядевшей так, будто ее лицевыми мышцами шевелили упрятанные под кожу шестеренки и зубцы, у него по спине побежали мурашки.
Сергей видел много психов на своем веку и считал, что не боится их. Однако в Одинцовой было что-то невыносимо жуткое. Он упрекнул себя в излишней впечатлительности и хотел уже разрядить напряжение шуткой, но, бросив короткий взгляд на Илюшина, вдруг понял, что тому тоже не по себе. Если уж Макара пробрало от вида этой бледной тетки с мертвыми глазами, значит, дело не в нем.
