Самое обидное, что ей нравился Василий. Нет, не так – мог бы понравиться, встреться они в иной жизни, в другое время. Он был наглый, ленивый, требовательный и лживый, он скалил зубы при ее появлении, как обезьяна, и скользил в опасной близости, точно змея, нарушая ее границы и заставляя чувствовать себя неловко. Но иногда от него веяло необъяснимым отчаянием, словно внутри под оболочкой шута жил другой человек – скрытный, неприкаянный, болезненно уязвимый. В такие минуты ей хотелось если не обнять его, то хотя бы погладить. Но в следующий миг Василий со своей непроницаемой улыбочкой отвешивал очередную гадость, и ее мимолетный порыв исчезал. «Достойный сын Курчатова!»
Выпадали месяцы, когда Борис оставлял сына вовсе без содержания. Василий выкручивался как мог. Стрелял деньги у бабушки, подворовывал у отца – тот был небрежен и часто рассовывал купюры по карманам. Однажды Динара застала юношу в своей комнате – он рылся в шкафу, где у нее лежали наличные.
– Это называется крысятничать, – холодно сказала она, глядя в широкую спину.
Растерянность на его лице, когда он обернулся, длилась не дольше секунды.
– Это называется выживать, – возразил Василий, глядя на нее с усмешкой.
– А если я отцу пожалуюсь?
– Давай. Он же меня и вынудил.
Динара пожала плечами. Она работала с шестнадцати лет, и конструкция «вынудил воровать» была ей непонятна.
– Устройся в «Макдональдс». Найди место, где тебе будут платить.
– А учиться когда? Я должен институт закончить. Если брошу сейчас, потеряю шанс.
– Ты не единственный парень с такими проблемами. Другие решают, и ты что-нибудь придумаешь.
Его улыбка стала шире.
– Тебе не кажется забавным, что содержанка моего отца советует мне устроиться на работу?
Он обошел ее, слегка толкнув плечом, и закрыл за собой дверь.
– Я его жена, – сказала Динара, оставшись одна.
Уверенности в голосе не было.
– …Денег дашь? – протянул Василий. Аромат «Фаренгейта» усилился, к нему примешался запах пота. Иногда он пах как мальчишка, иногда от него начинало разить тяжелым мужским духом, и тогда Динара старалась держаться от него подальше.
– Деньги тебе выдает отец.
Он все-таки немного подвинулся, когда она пошла на него, глядя прямо в сощуренные глаза. Динара случайно задела рукой его обнаженное плечо с густой порослью светлых рыжих волосков, и Василий отшатнулся. Все его искусственное возбуждение исчезло, словно рукой сняло.
– Несправедливо, – глухо сказал он ей вслед.
Это было так неожиданно, что Динара обернулась.
– Что?
– Несправедливо!
– Ты о чем?
– У отца столько бабла! Почему он со мной не делится? Я ему роднее, чем ты! – В голосе парня звучала неподдельная обида.
– Чего смотришь? Я его сын, родной сын!
– Кто бы спорил.
– Живешь с ним как кошка! – Василия неудержимо несло. – Приходишь когда захочешь, уходишь когда вздумается! Ничего не делаешь, только трахаешься. За что он тебе платит? А? Ты же дрянь! От тебя один вред! Ты такое творишь…
Он вдруг схватил ее за плечи и, кажется, собирался встряхнуть, но так и застыл – покрасневший, несчастный и злой. Несколько секунд они стояли неподвижно: его ладони прожигали тонкую ткань платья. Затем одним плавным движением Динара скользнула в сторону. Василий не успел обернуться, как она оказалась у него за спиной.
– Схватишь еще раз, двину в пах, – вполголоса пообещала она.
Со второго этажа донесся резкий голос Альфии:
– Вася! Это ты? Подойди сюда! Ты мне нужен!
Переодеваясь в своей комнате, Динара пыталась понять, что не так. «Нытик. Нытик и придурок». Случалось, Василий хватал ее и раньше – то за руку, то будто в шутку щипал за плечо. Но сейчас в его возбужденности она улавливала отчетливый привкус ярости, и это ей не нравилось.
Наркотики? Этого еще не хватало.
– Включи мне телевизор! – потребовала Альфия, когда внук показался на пороге.
– Бабушка, вот же пульт…
Старуха мотнула головой, поджав губы. Глядела не на Василия, а в темный экран на стене, изломом губ – но только им! – выражая молчаливое страдание.
Новая забава, вспомнил Василий. Альфия придумала, что слепнет. Она видела в зеркале каждую новую морщину, распекала своего парикмахера, если мелированная прядь на оттенок отличалась от задуманного, но с некоторых пор не могла разобраться, где на ее пульте кнопка включения.
Отец говорил: она старая! Ты должен уважать бабушку!
Василий окончательно терял ориентиры. В глубине души он относился к бабке с теплотой. Она всю жизнь страдала от своего характера и мучила других. Но в ней была стойкость и веселая злость. И еще – она как будто ждала, чтобы ей дали отпор, и радовалась, когда это случалось.
Иногда при взгляде на лохматую старческую голову, выкрашенную в снежно-белый, Василия охватывала покровительственная нежность: ну смешная же она! Несчастная и смешная!
Но какое-то смутное чувство подсказывало ему, что показывать этого нельзя. Это была слабость, а слабостей в его семье не прощают.
Отец говорил: относись к ней как к ребенку!
Однако дети не тратят десятки тысяч на косметические процедуры.
