В себя он пришел, когда за окном стало темнеть. Поднялся, пошатываясь, глотнул теплого пива, не чувствуя его вкуса. Застонал: кретин, боже, какой кретин! Зачем отдал ей украшения? Она сунет подделку в банк, сама продаст оригинал и сбежит.
Надо предупредить отца. Сказать бабушке!
Но тогда и с нее станется выложить правду. Об ограблении и о том, что произошло сегодня…
Василий сел на кровать, прижал ладонь к потному лбу. Он бы отдал все за то, чтобы Динара пришла. А если бы она пришла, свернул бы ей шею. Сейчас ему было совершенно ясно, что его использовали, как втюрившегося мальчишку, как последнего простака. Никогда она его не хотела, все это ложь, чтобы выманить диадемы.
Динара этого даже не скрывала.
Вот что самое чудовищное. «Ты хочешь меня, – безмолвно сказала она, – я знаю об этом. Я твоя слабость, и тебе меня не обыграть». В вечной схватке между мужчиной и женщиной она использовала самое мощное оружие, и ему хватило одного несчастного поцелуя, чтобы сдаться и встать на колени.
Какой же он тупица!
Как он мог отдать ей диадемы?!
А она!.. Зачем она так с ним? Он бы все для нее сделал… То есть нет, он не сделал бы! Он не вернул бы ей диадемы! Но как же не вернул, когда они уже у нее, и он все сломал своими собственными руками?
Василий уткнулся лицом в подушку и глухо завыл.
– Ты мрачный, – сказал Бабкин. – Надеюсь, это потому, что тебя мучает совесть?
Илюшин озадаченно взглянул на него:
– С чего бы вдруг?
– Ну, мы фактически стали пособниками преступления. Узнали, у кого похищенное, и сообщили об этом не владельцу, а вору.
– Да начхать, – отмахнулся Макар.
Маша рассмеялась и поставила перед ним тарелку с омлетом.
Илюшин приехал к Сергею с утра, когда тот еще завтракал. Его усадили за стол, налили кофе, сделали бутерброд. Он молча сжевал его, глядя перед собой, и взял вместо своей чашку Бабкина.
Сергей чашку отобрал, на друга посмотрел скептически.
– Выкладывай. С чего ты не в себе?
– Маша, когда человек начинает ощущать себя взрослым? – вместо ответа обратился Илюшин к его жене.
Маша, казалось, не удивилась.
– Взрослым?
– Ну… скажем, задумывается о старости. О своей старости.
– Когда умирают родители, – спокойно сказала Маша.
– Серега говорит о семье, ты говоришь о семье… Вне контекста родственных отношений что же, старости не существует?
– Почему, существует. Просто точка отсчета для старости – это всегда то, что тебе дорого. Если ты всю жизнь бегал кроссы, а в пятьдесят не смог, твоя старость начнется с хромоты. Для Сережи значение имеет семья. Для меня – способность удивляться. Пока удивляешься мелочам, чувствуешь себя вне возраста.
– А, ну с этим у меня все в порядке, – думая о чем-то своем, сказал Макар.
Сергей озадаченно склонил голову, не понимая, шутит он или нет.
– Э, да ты чего? Опять скрипит потертое седло? Ветер холодит былую рану? – Он легонько дотронулся до плеча Илюшина.
– Рана – ерунда! Меня беспокоит Гройс.
– Всех беспокоит Гройс. Он исчез.
– Это понятно… Но у меня из головы не выходит рассказ Одинцовой. Видишь ли, из ее слов получается, что он был немного не в себе, когда она приходила к нему. Час назад я разговаривал с Верманом… Думал, он признает, что они с Семой преувеличили способности старика. Может, боялись, что иначе мы не станем браться за расследование…
– И что Верман?
– Божится, что ничего подобного не замечал. И вот понимаешь, я никак не могу найти внятное объяснение, почему Одинцовой Гройс показался старым и больным, а Верман и Сема уверенно считали его бодрым и здоровым.
– У меня есть объяснение. – Маша налила себе кофе и села за стол. – Можно версию?
– Нужно!
– Ты сказал, эта женщина… Одинцова, да? – была у Гройса в гостях. Тебе не кажется, что он выпроваживал ее таким экстравагантным способом?
– Хм…
– Допустим, она ему надоела. Старикан решил пошутить. Он хулиган и артист. Изобразил дряхлую развалину. Или она его подруга?
– Да какая там подруга! – Илюшин усмехнулся, вспомнив портрет с овечьим лицом. – Хотела набрать у него материал для новой книги. Слушай, а ведь правда, хорошее объяснение!
– Материал для книги? – недоуменно переспросила Маша. – Подожди, это какая Одинцова? Писательница?
– Ну да, а что. Ты ее знаешь?
Маша рассмеялась.
– Моя подруга переводила ее книги на английский. И советовалась со мной. Я прочитала, кажется, все, что написала Одинцова, может, кроме самой последней.
– И как оно? – заинтересовался Сергей. – А мне ты не говорила!
– Говорила! Помнишь, мы обсуждали тему с ватиканскими камеями?
– А как же! – сказал Бабкин, понятия не имея, о чем речь. – Они, кажется, сильно пахнут.
– Кто?
– Камеи.
Илюшин засмеялся. Маша вздохнула.
– Это камелии, Сережа. Да и те не имеют аромата. А я тебе говорю про ватиканские камеи. Камея, понимаешь? Барельеф такой на драгоценном камне.
– А почему ватиканские?
– Рассказывай, Маш, с самого начала, – попросил Илюшин. – Мне тоже интересно.
Бабкин подлил всем троим кофе.
