Пыланье, жар и плач, страдания – борьба. Борьба с собой, ведь каждый шаг, стремления души есть враг народа, киллер тишины. Но встань, закрой глаза – уйди и новый мир открой, где ярче будет свет, зеленей трава. Забудь о всех – беги!
Громкие голоса, хлопки и крики, взрывные движения – толпа. Как на сцене. И как на подмостках Горящий голос со всплесками рукописных жестикуляций палил во все уши. Читал свою новую проповедь: «Оппозиция есть стихия всякого политического устройства!”, и шаг, и пауза – тут же свист, хлопки. Продолжает: «Имеем ли мы право, как честные люди, предпринимать государственный переворот…” последовали взрывной вопль и аплодисменты каждого. Герой дня поднял гордую улыбку, откланялся.
Закрыв широкие шторы, просил быть тише – стемнело. Теперь ночь – всё тише каждый перешептывался. Здесь большинством сверкали молодые лица. Модные костюмчики, офицерские погоны. Пена и всплески вин, брызги шампанского. Здесь были все: Рылеев с его вдумчивым взором; неистовый пыл Каховского, его – “Мы готовы для цели общества убить кого угодно!”, что “С этими филантропами ничего не сделаешь; тут просто надобно резать!”; конфузливость Трубецкого и др. Яростные умы этого поколения, они возвеличивали свободу, как единственно верный смысл. Стремленье к славе, ценою жизни добиться цели! Ах, как всё это похвально; И вместе с ними можно было бы пуститься в долгие рассуждения, впуская мудрые высказывания о надобности и о смысле, осуждения и похвалы, но не стану. Мы же всё-таки заглянули сюда не за этим.
Интересует нас больше всего юноша, что оглядываясь и восхищаясь ораторами, повторял самые громкие фразы. Наблюдая, поддерживая; встречая думы их с той же пылкостью, жаром страсти за свободу, за народ, хотя и конфузливо скрывал всё в себе. Он также улыбался, но не обнимался, хотя восклицал, но не слишком, давая шум другим. Был одним целым с ними и в тоже время отдельно от них. Главное, что испытывал чувство “мы едины”.
Феликс был, кажется, незнакомым никому, точно случайно пришедшим. Личность его жила в 3 приметах: красив, молод, наивен, хотя одно было причиной другого. Думал также, что наравне с другими лицами “банкета”, что значительность его в деле может быть даже важнее, чем их. Утверждал, что друзей у него много, но за друга, жаль, его никто не считал, будто впервые слышали его имя.
Буф! Шагал уже не первый пушечный выстрел царского войска. Не уходящий туман. Народ бездумный, кричащий и молящийся. Широкая стена из людей батальона рушилась, под страхом смерти они бежали на хрупкий питерский лед. Феликс. И его недавняя страсть за свободу треснула и посыпалась градом рыданий. Он бежал, спотыкаясь; сел, прижавшись к коленям. Сколько он не пытался, не мог заглушить вопли на петровской страдающей площади. Уже даже не думал, а в душе вопил как отчаянный. Он сел и закрылась заколоченная металлами дверь. Бело-красный горящий от крови снег сменился на тьму кирпича, и голубоватую ночь.
Страшен был день 14 декабря 1825. Ведь на века запомнится, как горела пролитая кровь на снегу от мертвой толпы. Как склонилась борьба у ног непобедимого владыки. И как жалки теперь были лица тех, кто всё эта затеяли. Страшен был день, страшен.
Гнали теперь их под суд. Сам император сопровождал разборы. Сам их садил, сам их судил. Кого насильно выдрали из домов; кто, как наш Феликс, самолично пришёл – вина мучила, потому падали на колени…
Стоял синий свет. Крошились стены. Лопались капли таявшего снега, что расстелился на крыше. И, окруженный стаей кирпичей, искривленный муками черный силуэт застыл в одной позе. Так Феликс спал, так встречал и рассвет, и закат пролетающих дней. Он обвинял только себя в том, что, дескать, он навредил обществу и уже от его мыслей умирали люди; как будто и не было на площади никого кроме него и трупов ни в чём не повинных людей. Страдал, рыдал, точно руками вырывал слезы за каждого погибшего. Когда же смирился с участью – видел единственный путь – смерть; Что возможно будет мужеством или в высшей степени гуманизмом отдать одну жизнь за сотни других, коих никак не вернуть. Глупо.
