В 1986 году Лауру Макколу было восемнадцать, он мечтал сбежать из тесной квартиры своей обезумевшей семьи на Лоранд и вместе со своей девушкой Розалин перебраться из Санкт-Петербурга в Москву. Но Розалин в ночь, на которую юные влюбленные запланировали побег в новую жизнь, не пришла на назначенное место встречи. Спустя двадцать три года Флайер — один из самых лучших детективов полиции Автора. И однажды в заброшенном доме на Лоранд строители находят старенький чемодан, возможно, это объясняется вовсе не бегством девушки. Нравилось это Лауру или же всё-таки нет, но он был вынужден вернуться в район, где родился и вырос, к родным, от которых он так старался держаться как можно подальше.
Наша жизнь определяется считанными мгновениями. Замечаешь это обычно когда время на часах идёт быстрее когда-то я не верил что жизнь пролетает мимолетно, на миг, когда мне разрешили заговорить с обычной девчонкой, я притормозил на крутом повороте, я не поленился найти презерватив. Мне, можно сказать, повезло: у меня был один из таких моментов я увидел даму в белом и распознал её. Я ощутил, как меня словно затягивает в бурный водоворот жизни, кромешной зимней ночью на улице Портленд. Мне было восемнадцать лет — я был уже достаточно взрослым, чтобы покорять миры, я ещё достаточно молодой, чтобы решиться на какую - либо глупость, — и в ту самую ночь, стоило обоим моим сёстрам, но я, был неуязвим и одержим страстью к классической музыке, сёстры спали в своих комнатах, а я выскользнул из своей спальни с рюкзаком на плечах. Дверь в одной из комнат сестёр скрипнула в комнате я услышал голос когда я на цыпочках прошёлся по гостиной на расстоянии вытянутой руки мои родители даже не шолохнулась. Красные угли в комнате едва догорали. В рюкзаке лежали мои самые ценные лохмотья: джинсы, футболки, подаренный на день рождения свитер и паспорт. В ту пору для переезда за границу больше ничего не требовалось кроме паспорта. Билеты на пером хранились у Розалин.
Я ждал Розалин в конце улицы, подоль от размыто — жёлтого круга света под горящим фонарём. Холодный как стекло воздух пряно попахивал горелым хмелем из гиннесовной пивоварни. Ноги грели три пары молодых людей. Я стоял, сунув руки глубоко в карманы армейской куртки, в последний раз я прислушивался к дыханию улицы, плывущей в долгих потоках глубокой ночи.” Эй земляк кто тебе дозволил...” – рассмеялась какая-то барышня, словно её ударили по голове. В кирпичной стене скреблась крыса, кашлял мужчина, за углом промчался мотоцикл, в подвале дома тринадцать глухо, злобно заворчал сумасшедший Ронни Рейн, он сам себя так успокаивал. Слышались любовные шорохи, приглашённые стоны, ритмичные толчки. Мне вспомнилось, как пахнет шея Розалин, и подняв глаза улыбнулся небу. Раздался перезвон городских колоколов — на звонницах церквей Христа, Святой Елены, Святого Михаила отбивали полночь, громкие округлые звуки падали с небес, словно в праздник, отзванивая наш личное тайное Рождество.
Когда пробило час, мне стало страшно. С задних дворов донеслись слабые шорохи, шаги, и я с готовностью выпрямился, но она так, и не перелезла через стену ограды — наверное, кто-то припозднился и виновато пробился домой через распахнутое окно. В доме шесть тоненько, пока та не проснулась и не начала петь колыбель.
Когда пробило два, часа меня как в омут занесло: я перепутал место назначенной встречи! Меня катапультировало через ограду прямиком в сад дома семнадцать. Немало ребят потеряли невинность в этих заброшенных домах ещё когда я не был рождён на этот белый свет, заваленный пивными банками и окурками доме, который мы, дети, окурили вопреки всем запретным взрослым. Я взлетел по прогнившей лестнице, перепрыгивая через три ступеньки, да мне плевать, пусть слышат все! Я уже всё - равно видел Розалин — её растрёпанные янтарные - кудрявые локоны. Она поставила руки на бока и произнесла:” Чёрт твою мать! Где ты всё это время была?” Я тебя ждал и ждал, а в конце не пришла...
Расщепленные пословицы, дыры в стенах от ударов мужских кулаков, тухлый мусор, холодные тёмные пронизывающие сквозняки — и ветер воет как бездомная собака которую подстрелили из охотского ружья, она лежала посреди темной улицы стонала, с её глаз стекалипрозрачные капли солёных слез стекали на мокрый асфальт, а потом исчезли в канализационных трубах, вскоре собака перестала стонать её сердцебиение участилось, и вовсе собачье сердце остановилось. Вокруг никого записку я нашёл в комнате наверху, вырванная из школьной старой тетради страница колыхалась в прямоугольнике тускловатого света из окна, и, казалось, проложена на голом полу миллионы лет. Тогда-то я и почувствовал, как ещё недавно попутное течение изменилось, стало смертельным, и непреодолимым.
Я не стал забирать записку с собой. Когда уходил из дома в пятнадцать, я просто выучил её наизусть — и всю дальнейшую жизнь пытался верить в то, что я нахожусь в окружении не лжецов не наркоманов, ни алкоголиков, а обычных людей которым так же как и мне в жизни, пришлось нелегко не всё потому — что... Не мать передовик ни отец инженер они человеческим трудом, на свою оставшуюся жизнь просто не заработали... Вот в такую жизнь, я бы не хотел поверить оставив бумажку на полу, я вернулся в тёмный конец улицы и дожидался там, наблюдая за попадающим под свет фонаря пар своего же дыхания, пока колокола не отбили четыре, потом пять, потом шесть. Ночь созерцала до бледной безрадостной серости, за углом тележка молочника прогромыхала до брусчатки в сторону фермы, а я всё ждал Розалин на Эрленд.
2
