– Так как, вы говорите, выбрали веса? (Сказать «весовые коэффициенты», понятно, признак дурного тона; во время доклада он морщился, хмурился, цокал языком, усмехался и покачивался на стуле, угрожая с грохотом рухнуть навзничь.)
– Как решения системы дифференциальных уравнений, вот они на доске.
– Как же вы решаете, если не учли то-то и то-то?
– Почему не учли? То равно единице, а это положили равным нулю.
– Не слишком ли смелые допущения?
– В рамках данной модели допущения вполне приемлемые.
– Эти допущения дадут вам такие альфа и кси, которые съедят все ваши три децибела.
– Ну уж нет! Как легко видеть, альфа обратно пропорциональна дисперсии сигма, а если иметь в виду… и т. д., и т. п.
– Очень мило, – сказал аспирант, не дослушав до конца.
И тут не выдержал Воздерженцев.
– Прошу прощения! Не много ли вы на себя берёте? Вы отрицаете совершенно очевидное. Прежде чем выступать с таким, извините, апломбом, следовало бы ознакомиться с нашей статьёй в последних трудах института, там всё доступно изложено. – Слово «доступно» он выделил голосом. – Есть ли вопросы по существу?
Все молчали. Те, кто сидел поближе к окну, смотрели на девочку. Огромный мыльный пузырь проплыл над карнизом и застыл перед открытым окном, как шаровая молния. «Влетит или не влетит?» – подумал Касаев. Пузырь лопнул.
– У меня по существу.
(Лицо просветлённое, ряд последний.)
– Вы, если не ослышался, упомянули князя Одоевского?
– Да так, к слову пришлось…
– Был бы рад записать источник цитаты.
– Пожалуйста.
– Спасибо[19].
– Вот и прекрасно, – оживился Воздерженцев. – Товарищи! Не пора ли нам пообедать?
«Предложенный способ доказательства несчётности множества рациональных чисел глубоко ошибочен. Построенная Вами десятичная дробь
Представляю: он складывает письмо пополам и прячет в конверт. Надо в особую папку – переписка с академическими журналами. Ух, какой сочинит он ответ! Ух! А за окнами дождь. (В Костроме сезон дождей.) Размокропогодилось. И вот что странно: окна-то выходят на площадь Мира, на бывшую Сенную. В Ленинграде площадь Мира тоже называлась когда-то Сенной, и живу я в двух шагах от этой площади. Странное, очень странное совпадение.
В Костроме я ни разу не был.
Молодой человек, спросивший о князе Одоевском, был не кто иной, как Евгений Борисович. Тот самый полумифический Евгений Борисович из Костромы, легенды о котором уже третий год бытуют в среде математиков и нематематиков. Памятуя об исключительной скромности Евгения Борисовича и об его неприязни к собственной популярности, называть фамилию нахожу излишним.
На конференции (говорят, учёный секретарь института сам звонил в Кострому) Евгений Борисович выступил с двумя докладами. Первый – небольшое сообщение на секции математического моделирования. Как и предполагалось, оно заинтересовало узкий круг специалистов (двух человек). Основной же доклад организаторы конференции поберегли на десерт, причём название темы в программе не указывалось (видимо, оргкомитет опасался переаншлага), зато наименование рубрики – ни много ни мало «Трибуна» – выделялось жирным шрифтом: все ожидали дискуссию. К сожалению, мне не довелось присутствовать на этом докладе, но то, что я знаю, взято из первых рук: Евгений Борисович произвёл ошеломляющее впечатление. Он обратил пафос доклада против гегелевского понятия «дурная бесконечность»; трудно сказать, чего здесь было больше – математики или философии. Остроумно опровергая положение Кантора о несчётности действительных чисел и предлагая свою аксиоматику, Евгений Борисович уверенно доказывал необходимость существования Самого Большого Числа; щемящую тоску по оному, говорил докладчик, испытывали многие мыслители прошлого (в частности, цитировался Чернышевский). По словам очевидцев, после доклада творилось что-то невообразимое. Одни пели панегирик Евгению Борисовичу, другие – их большинство – обвиняли в математической ереси.
Полемическая работа о Больших Числах до сих пор, увы, остаётся неопубликованной, что, конечно, делает некорректным её изложение, и без того чреватое вульгаризаторством. Для нас важно другое. Рыбак рыбака видит издалека. Евгений Борисович и Николай Николаевич стоят в очереди за кофе и возбуждённо о чём-то беседуют.
Люблю слова: «давеча», «дескать», «бывало»… Бывало – оно как на горе камень: бы – и через себя переваливается: вало. И покатило за собой воспоминания.
Что-то простодушно-смиренное в этом «бывало» – словно непритязательное «прости» за беспокойство прошлого.
– Бывало, зайдёшь к Сорокиным, там Лёнька, покойничек, Павел с гитарой. – Старики перебирают фотографии.
Она терпеть не может слова «покойничек», а он ещё так произносит, будто укоряет её: вот пилишь меня с утра до ночи, пилишь, а ведь я тоже смертный.
– Когда я учился в Политехническом…
А я-то когда учился?
Кажется, совсем недавно. Вчера. И вот уже вычитаешь в уме из двузначного двузначное. Неужели так быстро время летит?[20]
