Почему, не сказав ни слова, уехала Алина, у меня догадки имеются, и даже становится радостно, что она не забыла, и пытается все провернуть втайне от меня. А вот куда умчался Костя… Не догонять же Романа? Или…
Нет, не верю, он обещал.
— Чем же вы здесь питались-то без меня? — кудахчет женщина, видя, с каким аппетитом ест Николя.
— Да у нас, — кивает он на меня, — был личный ангел-хранитель.
— Умница какая, — вместо того, чтобы пожурить, что кто-то топтался по ее кухне, куда, по слухам, она никого не впускает, улыбается женщина. — Вот бы и нашему Владиславу Юрьевичу такую хозяюшку. Что я? Я-то и дальше буду готовить, но когда женщина готовит для любимого человека — это другое, ему и есть больше нравится, даже если пересолено будет.
— Да найдет кого-нибудь, — пожимаю плечами.
— Как же, найдет, — сокрушенно вздыхает женщина. — Вокруг него одни фифы. А когда с такими общаешься, забываешь, что другие бывают.
Я отказываюсь комментировать. Николя увлеченно ест пирожки. Так что женщина уходит в зону кухни и занимается своими делами. А в дом приходит… ну да, совершенно неожиданно так, приходит чудесная Мира.
Я слышу ее голос в холле. Она что-то спрашивает у Петра, видимо, узнает, что хозяина нет, но просто так не уходит.
— Пол совсем грязный, — к чему-то упрекает дворецкого, — скоро и в сапожках ступить будет страшно.
Хлопает дверь, выпуская быструю гостью, а домработница, тоже услышав этот разговор, бухтит:
— Вот такие, как эта… да…
После завтрака я думаю посидеть в комнате и что-нибудь почитать, но Николя неожиданно предлагает нарисовать мой портрет. Какое-то время я мнусь — какая из меня Муза? Но любопытство пересиливает, и потом, я надеюсь на то, что художники обычно все приукрашивают, не желая разочаровывать клиентов. Правда, мне обещают бесплатно, но надежда, что я не грохнусь в обморок и не обрасту дополнительными комплексами, подталкивает согласиться.
Пока поднимаемся по лестнице, Николя увлеченно рассказывает про художников, картины, которыми восхищается, а потом на пролете застывает. Смотрит на дверь комнаты Влада и решительно направляется к ней.
— Зачем ты? — ахаю я, но он уже входит.
И рукой манит меня тоже войти.
— Посмотри, — говорит он, — это стоит того, чтобы побыть немного бестактными.
Видя, что я топчусь на месте, Николя выходит за дверь, берет меня за руку и заводит в комнату. Я не хочу даже осматриваться, не хочу находиться здесь, но восторг Николя заразителен, а далеко ходить, чтобы увидеть то, что его так восхищает, не нужно. Хватает пары шагов.
На ближайшей от входа стене висят две картины. Единственное, что я понимаю, разглядывая яркие линии на одной из них — это абстрактный экспрессионизм. Если долго всматриваться в линии, мерещатся даже какие-то человечки, но скорее от того, что я силюсь что-то понять и практически не моргаю.
Вторая картина состоит из серо-голубых треугольников, иногда искривленных. Такое ощущение, что школьник от скуки обводил ручкой линейку, она не раз соскользнула, и вот…
Николя громко и экспрессивно тараторит про гениальных художников, но их иностранные имена я слышу впервые, и они тут же стираются из памяти. Он рассказывает о красках, стиле, о духе, о запахе времени, которое так остро чувствуется даже сейчас…
И я вдруг тоже отчетливо начинаю улавливать запахи. Ель, океанские волны и… о Боже, грейпфрут…
Медленно поворачиваю голову, и через меня словно проходит холодная, серая сталь.
Присутствие Влада, наконец, замечает и Николя. Замолкает, пожимает плечами и выходит из комнаты, обронив на ходу:
— Маша заинтересовалась искусством, открывает его для себя. Надеюсь, ты не против?
Николя оборачивается, подмигивает мне и манит за собой. Он уже минул Влада, и я тоже пытаюсь повторить этот трюк.
Невыносимо стыдно, в глаза хозяина дома смотреть даже не хочется. И раньше не очень хотелось, а теперь так тем более.
И мне почти удается уйти так же безболезненно, как моему соучастнику. Почти. Потому что когда я равняюсь с Владом, он изгибает губы в усмешке и тихо мне говорит:
— Если тебе так хотелось посмотреть на мою комнату, не обязательно было искать нелепый предлог. Да и прикрытие ни к чему. — Он задерживает взгляд на моих губах, я снова их поджимаю, и тогда он смотрит в глаза и продолжает куда интимней и тише: — Один на один я бы мог открыть для тебя совсем другое искусство.
Как в замедленной съемке я наблюдаю за тем, как он поднимает ладонь, и как его большой палец притрагивается к моей верхней губе, пытаясь ее расслабить...
Он не спешит, как будто исследует территорию, думая: стоит ли там задержаться. Я сжимаю губы сильнее, и тогда подушечка его пальца делает обманный маневр, опускается к нижней, надавливает, и…
Мой рот приоткрывается, и палец мужчины поглаживает его уверенней, словно благодаря за доверие. Я чувствую его прикосновение, но не вижу, потому что взгляд мужчины не отпускает. Такое ощущение, что в эту секунду между нами протягиваются канаты из стали.
