— Дай отгадаю. Ты спрашивал об этом ребят с юридического, и все вели себя странно, словно проглатывая язык?
— Один. Я одного спросил. Да. А откуда ты знаешь?
— Да это здесь обычное дело. Наверное, он считает себя соискателем и не хочет давать тебе преимущество.
— Соискателем чего?
— V&D — это клуб. Вот и все. Кое-кому нравится называть его тайным обществом, но это всего лишь клуб богатеньких юнцов. Что означают инициалы, не помню. Некоторые говорят — «Победа и судьба», но это, по-моему, нескладно. Как бывший студент-классик, я лелею собственную теорию, что это «Vitium et Decus», в вольном переводе с латыни — «Проступок и отличие» или, говоря современным языком, «Порок и добродетель». Но кто его знает, они ведь себя не афишируют.
— Значит, просто клуб? А почему тогда такая странная реакция у людей?
— Ну, если верить слухам и преувеличениям, каждый год они выбирают кандидатами несколько студентов юридического факультета. Это называют «разработкой ценных руд». В конце концов в V&D принимают троих студентов. Подумай об этом. Трое, и только трое, из университета с самым отборным составом в галактике. Поступить сюда еще не значит попасть в клуб. Те, кто действительно хочет в V&D, считают, что об этом надо помалкивать. Если тебе выпал шанс, ты постараешься не упустить его, потому что с клубом у тебя начнется не жизнь, а сказка.
— В каком смысле сказка?
Майлс откинулся на спинку стула, дразня меня актерской паузой, и улыбнулся:
— Почему это так заботит тебя?
Я не забыл о том, что он рассказал мне, — о золоте-молчании и людях, упускающих свои шансы. Но я доверял Майлсу.
— Ты умеешь хранить секреты?
— Конечно, нет.
— Я серьезно!
— Ладно, умею.
— Мое имя было упомянуто в связи с V&D. Одним профессором.
— Упомянуто… Кем из профессоров? С кем он говорил?
— Бернини. С кем говорил, не знаю. Странно все это. Я вообще был уверен, что он в кабинете один.
— Жуть.
— Ты смеешься надо мной?
— Нет-нет, — заверил Майлс, хлопнув меня по плечу и рассмеявшись, как в бочку. — Хорошо, если они тебя заприметили. Знаешь, что говорят?
— Ну?
— Если к тридцати годам ты не сделаешь свой первый миллион, они тебе дадут его.
Я чуть не поперхнулся пивом. Миллион долларов к тридцати годам? Отец за всю жизнь столько не заработал, а тут — в самом начале карьеры! Последние дни я жил в сладком чаду, грезил наяву о власти и славе, но о богатстве всерьез не думал. Неловко признаться, но на мгновенье глазами души я увидел себя об руку с Дафной. Каким-то образом в этой фантазии я успел понять, что мы очень богаты.
— Правда? — выдавил я, стараясь, чтобы слова мои прозвучали небрежно, и позорно провалив задачу.
— Так говорят. — Майлс откинулся на спинку дивана и с треском закрыл книжку. — Кто его знает, слухи есть слухи. — Он почесал свою дикую, клочковатую бороду. — Можно дать тебе совет?
— Да.
— Если ты действительно хочешь в клуб, расслабься. Кто бы ни были эти люди, ты ни черта не можешь этому поспособствовать. Ты к ним не ходи. — Запихнув в рот горсть картофельной соломки, он невнятно закончил: — Они сами придут к тебе.
Вернувшись вечером слегка навеселе, пропахший сигаретным дымом, который висел в баре, я отпер дверь и включил маленькую настольную лампу. Слабый свет позволял хоть что-то разглядеть в комнате. Я уже хотел взять зубную щетку, когда увидел это на моей аккуратно заправленной кровати. Я замер, отвернул руку и проверил, запер ли дверь. Да, запер. Я потянул за ручку — никаких сомнений. Я проверил окна. Все заперты изнутри. И все-таки здесь кто-то побывал. Я пошел к кровати, споткнулся о мусорную корзину и едва успел схватиться за край письменного стола, чтобы не упасть плашмя. Я чертыхнулся. Представляю, что будут шептать мамаши Ламара, стоя в очередях в кассу: «Вы слышали о сыне Сьюзи Дэвис, который метил в президенты? Представляете, он споткнулся о мусорное ведро и расшибся насмерть!» Засмеявшись, я выпрямился и зафиксировал равновесие. В следующий раз не буду пить больше двух «Гиннессов».
Посередине кровати лежал обычный белый конверт. Я взял его и повертел в руках. Снаружи не было никаких пометок. Ни адреса, ни «от кого», ни «кому» или «куда». Я попытался открыть его быстро, но руки дрожали. Внутри оказалась карточка с тремя строчками:
Просим вас быть на коктейле на Морланд-стрит, 2312 к семи часам, через неделю, считая с завтрашнего вечера.
Я перевернул карточку, но на обороте ничего не обнаружил.
Я погладил записку. Бумага была гладкой и плотной.
Наконец, догадавшись поднести карточку к лампе и посмотрев на свет, я разглядел водяные знаки — слабо подсвеченные буквы «V&D».
Мне бы радоваться, но что-то беспокоило меня, не давая уснуть в ту ночь. Я вспоминал подслушанный накануне разговор Бернини с невидимым гостем.
«Может, V&D»? — «Посмотрим».
«Посмотрим».