Не успели мы сделать и полверсты, как вдруг Бурдин почувствовал себя дурно. К счастью, неподалеку оказалась мельница. Я кое-как довел его до жилья мельника и уложил на скамейку. Вскоре ему полегчало; однако, он продолжал лежать, чтобы основательнее окрепнуть силами. В избе было жарко и скучно. Я взял ружье Бурдина и вышел на реку. Увидал прыгающего воробья и попробовал поохотиться. Наметил и выстрелил. Вдруг точно из под земли предо мною появляются два здоровенных мужика.
— А, это вы у нас всех уток перестреляли?
— Каких уток? — удивился я. — Вот единственный раз в жизни вздумал поохотиться на воробья, да и то промахнулся.
— Сделай милость, не ври… От нас не увернешься… Мы тебя нашему барину доставим, а уж ты ему как угодно Лазаря пой…
— Какому барину?
— Здешнему помещику.
— Да вы братцы, с ума сошли. Я вовсе не охотился, я тут у мельника нахожусь с своим больным товарищем.
— Не ты, так твои товарищи сейчас здесь были… Только нам это все единственно, не будем сами пред господином ответ держать. Иди сам ответствовать.
Вижу, что от них не отвязаться.
— Пойдемте, говорю, Е мельнику. Там товарищ, без него я пойти не могу.
Мужики согласились.
Являюсь к Бурдину и рассказываю ему происшествие.
— Ну, это вздор! — сказал Бурдин и, обращаясь к мужикам, спросил: — что вам нужно за ваших уток?
— Ничего, потому что утки господские, а не наши…
О «задержке охотников» узнали в ближайшей деревне. К мельнице явилась целая орава крестьян, баб и ребятишек. Начались толки, суждения, угрожающие превратиться в скандал. Чтобы все это прикончить, Бурдин поднялся со скамейки и сказал:
— Где ваш помещик? Ведите нас к нему… Я с ним сам переговорю…
— Микита, давай веревок! — крикнул один из мужиков мельнику.
Каких веревок? Зачем? — всполошились мы.
— Знаем вашего брата! С дороги-то тягу дадите, али пристрелить нас пригрозите.
— Экие вы дураки! Вот вам мое ружье, несите его сами.
— Нет, это не модель… Ежели без веревок, то под арестом…
— Как это под арестом?
— А так, что вас на телегу усадим, а сами мы толпой кругом вас пойдем.
— Ну, ладно, везите нас под арестом!
Усадили в тряскую телегу и повезли под конвоем десятерых крестьян.
Въехали, наконец, в усадьбу. Остановили нас у ворот и пошли докладывать помещику об «арестантах». Тот приказал привести нас к нему на балкон, где он сидел с женой и пил чай.
Нас привели. Помещик (молодой офицер) строго оглядел нас с ног до головы и грубо крикнул:
— Кто вам позволил чужую птицу стрелять! На чужих владениях хищничеством заниматься!
— Позвольте…
— Ничего я вам не позволю! Как вам не стыдно! Знаете ли вы, что ваши действия подлежат к категории покраж?
— Этого я не знаю, — в свою очередь закричал Бурдин, — а знаете ли вы, с кем вы таким грубым и неприличным тоном разговариваете? Мы — артисты императорских с. — петербургских театров, в вашем имении оказались совершенно случайно и к довершению всего нм одной птицы у вас не убили.
Офицер смягчился.
— А кто же убил моих уток? Эй вы! — крикнул он мужикам. — Видели вы, как они стреляли?
— Видеть не видели, а только, должно быть, их товарищи баловали. Тех мы изымать не смогли.
— Позвольте предложить вам стоимость ваших уток, — сказал Бурдин: — чтобы вы действительно не подумали, что мы имели какую-нибудь корыстную цель, проходя вашими владениями с ружьем за плечами.
— Денег не возьму, но уток вы должны мне возвратить, если ваши товарищи не сделают этого.
Мы пообещались прислать к нему живых уток из Бежецка. От помещика мы вышли уже без конвоя и наняли ту же самую телегу до города.
В Бежецкой почтовой станции мы встретили Васильева и юношу охотника и рассказали им о своих злоключениях. Они в ответ расхохотались и показали нам груду настрелянных уток.
— Как вам не стыдно! — укоризненно произнес Бурдин.
— Так и надо этому скареду! — сказал юный охотник. — Это такой грубый и деспотичный помещик, что мы на возвратном пути с Василием Гавриловичем всех последних уток у него добьем.
— Смотрите, чтоб не было неприятности…
— Утечем, — беззаботно произнес юноша и опять расхохотался.
Мы велели заложить нам три тарантаса. Два для нас — в Рыбинск и один для Васильева с юношей в Тверь. Затем мы дружески распрощались и разъехались в разные стороны.
В первом тарантасе уместился я с Бурдиным, во втором его лакей Иван Иванович, очень комический и типичный слуга старых крепостных времен. Держал себя он очень степенно, говорил серьезно, обдуманно и не без поползновения на авторитет. Бурдин был почти неразлучен с ним. Вместе с Иваном Ивановичем находились в тарантасе — любимая собака Федора Алексеевича «Бекаска», которая все время пути вела себя довольно беспокойно, и два огромных сундука с платьем. Дорогой мы часто останавливались. В каждую остановку Бурдин, как заботливый барин, подходил к своему «багажному» тарантасу и осведомлялся у слуги:
— Хорошо ли? Спокойно ли?
Иван Иванович, несмотря на все неудобство близкого соседства громоздких сундуков и собаки, покорно отвечал:
— Ничего-с! Только вот им (Бекаске) как будто не по себе.
