Это, братец, мне напоминает другую историю, но только гораздо смешнее твоей. Я как сейчас помню… Это было в 1829 году… или нет в 30 году… или в 29?.. Нет, нет, в 31… ну, конечно, в 31, когда я еще не переезжал в Павловск… Как-то приходит на репетицию актер Афанасьев… или нет, что я вру… Толченов… Впрочем, кажется, Афанасьев?.. Нет, нет, Толченов… и говорит… Ха-ха-ха!.. Вот умора-то!.. Ха-ха-ха!
При этом Сосницкий надрывается от смеха и сквозь хохот продолжает:
— И говорит: я сейчас… или нет, — я вчера еду на извозчике и… ха-ха-ха… и вдруг вижу… ха-ха-ха!..
— Что же он видел? — спрашивают нетерпеливо слушатели…
— Что он видел-то?.. вдруг остановясь и подумав, после паузы продолжал: — вот этого вспомнить не могу… но мы просто лопнули от смеха… ха-ха-ха!.. Черт возьми, какая досада, что забыл… но он так рассказывал, что просто умора… Ужасно смешная история…
Над Сосницким за глаза часто подтрунивали, забывая, что «над старостью смеяться грех». А между тем как было не смеяться, когда, например, Иван Иванович брюзжал на помощника режиссера, напоминавшего ему о выходе на сцену.
— Сейчас ваш выход, Иван Иванович, пожалуйте к двери!
Сосницкий сосредоточенно молчит и не трогается с места, не обращая внимания на заявление помощника режиссера; тот еще раз напоминает ему об этом.
— Что ты, братец, надоедаешь мне с пустяками?! Без тебя знаю когда мне выходить. Поди, напоминай мальчишкам, вон Петруше Каратыгину и Пете Григорьеву, а я без тебя вовремя выйду.
А Петруше Каратыгину и Пете Григорьеву было в то время лет по шестьдесят.
Иван Иванович под старость очень часто, как на репетициях, так и в спектаклях, переиначивал и перепутывал слова роли, хотя, как исполнитель, продолжал быть безукоризненным.
В комедии Куликова «Весною», которая вся состоит из стихов, Сосницкий играл в пудренном парике пожилого барина, на которого весна действует так же благотворно, как и на молодого его племянника. Оба они, гуляя по саду, увлекаются природой. Иван Иванович в этой сцене часто оговаривался. На слова племянника: «какой чудесный день», ему следовало отвечать: «как воздух ароматен!», а Сосницкий, разглядывая небо в лорнет и вдыхая в себя весенний ветерок, произносил: «как воздух аккуратен?». В одной исторической драме, играя казака Заруцкого, он вместо фразы: «без коня и сабли — казак не казак», серьезно и с пафосом произнес: «без коля и мабли — каляк не моляк».
Раз, на репетиции пьесы «Было да прошло», в которой он превосходно играл старого крепостника помещика, Сосницкий увлекшись сказал мне, игравшему молодого человека:
— Если ты будешь так вести свои дела, то тебя запрут в аптеку.
— «Возьмут в опеку», — поправил я Ивана Ивановича.
— Ну да, в аптеку, я так и говорю, — сердито ответил старик. — Что ты, братец, меня учишь? Без тебя знаю…
Насилу могли убедить Сосницкого в ошибке, которую он свалил на суфлера.
Играя в драме Полевого «Костромские леса» роль хорунжего, который вбегает на сцену с обнаженной саблей, Иван Иванович так однажды увлекся, что вместо: «я из вас сделаю битое мясо», громогласно произнес:
— Я из вас сделаю митое бясо.
Однажды на считке одной весьма скучной пьесы, которую читал сам автор в уборной Александринского театра, присутствовал в числе прочих актеров, долженствовавших в ней участвовать, и Сосницкий. Среди монотонного чтения Иван Иванович начал дремать и вскоре совсем заснул. Никто бы, может быть, и не обратил на это внимания, если бы ему не приснился какой-то отвлеченный сон. Ему, вероятно, предлагали во сне выпить кофе, потому что вдруг он перебивает вошедшего в пафос автора громкою фразою:
— Я не хочу кофе… Что вы ко мне пристали?.. Мне кофе не надо… Отстаньте от меня…
Конечно, это очень развеселило скучавших слушателей.
Однажды на репетиции комедии в стихах «Минутное заблуждение», в которой Сосницкий неподражаемо играл ревнивого мужа, он очень забавно оправдался (обвинив во всем суфлера) в том, что забыл какую-то речь в своей роли. Не слыша суфлера он упорно молчал; репетируя с ним, я напоминаю Ивану Ивановичу, что ему следует говорить; он продолжает молчать, Наконец, после второго или третьего напоминания он рассердясь мне возражает:
— Что ты, братец, меня учишь… я знаю свою роль не хуже тебя!!!
— Так что же вы не говорите, Иван Иванович?
— Что я не говорю?! А я вот нарочно молчу… Я прежде хочу узнать, что он скажет? — указав на суфлера, с горячностью произнес он. — А он молчит… ни слова не подает… Обязанностей своих не знает!!!
— Помилуйте, Иван Иванович, оправдывался суфлер. — Я несколько раз подаю вам вашу фразу. Вы не изволите слышать!!
— Врешь, любезный… я слышу лучше твоего… Я хотел испытать тебя нарочно… и вижу, что ты смотришь в книгу, а видишь фигу.
Несмотря на то, что многие, в особенности из молодых, позволяли себе подсмеиваться над стариком, все без исключения уважали и почитали его. Как мужчинам, так и женщинам он говорил «ты», за исключением только лиц, почему-либо ему неприятных или тех, на кого за что-нибудь сердился.
