Куликов был строгим режиссером и администратором. Об этом свидетельствует его собственный рассказ о том, как он разобрал однажды жалобу своей жены Варвары Александровны[24] на одного из закулисных сторожей.
Дело происходило в Александринском театре. Был отдан Куликовым приказ, чтобы во время спектакля никто не смел стоять в кулисах, в особенности первых. Варвара Александровна, забывшая это запрещение, явилась на какое-то выдающееся представление, когда театр был переполнен публикой, и заняла место близ портала. Как нарочно, дежурил новый сторож, совершенно не знавший Куликовой. Он подошел к пей и попросил ее уйти. Та смерила его строгим взглядом и спокойно осталась на занятом ею месте. Сторож настоятельнее стал требовать удаления и пригрозил жалобой.
— Отстань ты от меня! — крикнула, наконец, Варвара Александровна. — Я пожалуюсь на тебя…
— Жалуйтесь сколько вам угодно…
— Да разве ты, глупый человек, не знаешь меня?
— И знать не должно!.. Уйдите подобру-поздорову, без греха: вот вам и весь сказ.
— Я жена главного режиссера, и до меня запрещения не касаются.
— Не могу знать! Мне все единственно… Мне велено не допущать — ну, я и не допущаю… Пожалуйте вон!
Куликова вспылила и бросилась разыскивать мужа. Минут через пять она привела Николая Ивановича к этому исправному сторожу и, жалуясь на него, сказала:
— Сделай милость, объясни этому олуху, кто я… и внуши ему, как должен он обращаться со мной…
Куликов приблизился к дежурному и спокойно, что называется, «с чувством, с толком, с расстановкой», проговорил:
— Ты хорошенько заметь эту барыню… Это, братец, моя жена… И если в другой раз она будет стоять за кулисами, то ты, пожалуйста, ничего не смей ей говорить… а просто возьми под ручку, да и выведи… Да не забудь прибавить, что торчать за кулисами запрещено всем без исключения…
Куликов в молодости отличался ловкостью, находчивостью и увертливостью. Однажды, во время его режиссерства, он в чем-то проштрафился по службе, и директор A. М. Гедеонов, сильно разгневанный, приказал вычесть из его жалованья пятьдесят рублей, что собственноручно и написал на докладе, поданном из конторы. Для объяснения этой резолюции Александр Михайлович велел пригласить Куликова в свою канцелярию, которая находилась рядом с его кабинетом. Когда Николай Иванович явился, Гедеонов вздумал поинтересоваться впечатлением, какое произведет его резолюция, и с этой целью тихонько подошел к двери и стал всматриваться в физиономию режиссера, который его, конечно, не замечал.
Куликову показали доклад, на котором красовалась пометка Гедеонова: «удержать из жалованья 50 рублей». Он со вниманием прочел это неприятное для него известие и с горячностью стал говорить чиновнику:
— Помилуйте… что это за новости… Я ровно ничем не провинился… Это несправедливо… Неверно…
Александр Михайлович, обладавший вспыльчивостью, мгновенно выскочил из кабинета и закричал на Куликова, совершенно не ожидавшего такого оборота дела:
— Что такое?.. Неверно?.. Как ты осмеливаешься говорить это про свое начальство?… Что несправедливо? Что неверно? Говори…
Куликов, смиренно показывая на бумагу, заметил:
— Извините, ваше высокопревосходительство… не извольте гневаться… а я сказал правду…
— Какую? В чем твоя правда? Отвечай!
— Я только сказал, что вы изволили неверно написать слово «удержать»… Оно у вас вышло через ять, а на самом-то деле это пишется через есть (е)…
Николай Иванович всегда был религиозным, верующим человеком. Накануне праздников и в самые праздники посещал церковные службы и подолгу выстаивал в храмах, не взирая на слабость ног. Однажды, это было уже в последние годы жизни, он слушал обедню в домовой церкви. Неподалеку от него стояли два молодых офицера, которые все время разговаривали и изредка смеялись. Такое непристойное их поведение ужасно сердило Николая Ивановича, который всячески выражал на это неудовольствие, но те не обращали на него внимания и продолжали свою веселую беседу. Наконец, Куликов не выдержал и, приблизясь к разговаривавшим, тихо заметил им:
— Какие вы храбрые!
— Что такое? — не без строгости переспросил один из них, уничтожающе осмотрев старика с головы до ног…
— Я говорю… какой вы храбрый! — повторил Куликов, глубоко вздохнув.
— Как вы смеете, — прошептал обидевшийся офицер. — Что вы хотите этим сказать?
— Ничего особенного… Дивлюсь только вашей храбрости… Вот вы даже Бога не боитесь: все время разговариваете…
Офицеры, конечно, замолчали.
