— Г. капитан… вы милостивы и всесильны на своем пароходе… это я заключаю из вашего благородного поступка, свидетелем которого я сейчас был… Уж ежели вы так благодетельны, то нельзя ли и мне возвратить так же мой проигрыш…
— Как, батюшка, и вы тоже играли? — удивился капитан. — Как вам не стыдно!
— Что делать! Попутал лукавый!.. Но я надеюсь на правосудие и убежден, что вы прикажете отдать мои кровные шестьдесят целковых… Это очень хорошо, что здесь игра воспрещается.
— И батюшке таки же отдайте сию минуту! — строго сказал капитан.
Неудовольствие банкомета еще более усилилось. С злобой и проклятием он снова стал отсчитывать деньги для возврата второму жалобщику. Когда и эта операция была окончена, капитан направился к выходу, предварительно прочтя внушительную тираду:
— Я требую сейчас же прекратить игру и убрать карты. В противном же случае я всех, кто будет играть, высажу с парохода на ближайшей пристани.
После небольшой паузы и общего неприятного положения, священник поднялся со своего места, приоткрыл дверь, заглянул в коридор и, обращаясь к компании, торжественно сказал:
— Ушел!.. Поднялся вверх… И уж, вероятно, более сюда не возвратится… Теперь, господа, можно снова продолжать игру… Кто будет держать банк?
Картина.
Рассказы Васильева из закулисной жизни так же были полны интереса и юмора. Он как-то передавал мне весьма забавный эпизод об исполнении им роли Горацио в «Гамлете» на сцене одного из провинциальных театров.
Это было во времена его юношества. Служил он у захудалого антрепренера, дела которого были далеко не блестящи. Для пополнения сборов антрепренер вздумал пригласить на гастроли какого-то трагика. Для первого выхода этого гастролера назначен был «Гамлет», и, за неимением соответствующих исполнителей, роль Горацио поручили Павлу Васильевичу, игравшему тогда исключительно только комиков и не подходившему к этой роли ни своею внешностью, ни возрастом.
Местный трагик, разумеется, был очень недоволен появлением гастролера. После долгого сумрачного раздумья он порешил «подложить свинью» своему конкуренту при первом же его дебюте. Имея большое влияние на юного Васильева, он сказал ему накануне торжественного спектакля:
— Паша, тебе, кажется, отдана роль Горацио из «Гамлета»?
— Так точно, мне.
— Этот приезжий дурак… думает, что после меня он может иметь успех здесь?! Ведь это вздор?
— Да-с, кажется, вздор…
— Вот то-то и есть!.. Мы ему свою силу и преимущество покажем! Ты как думаешь, покажем?
— Ну, конечно, покажем, — поддакивал Васильев, отлично знавший крутой и несговорчивый нрав своего коллеги.
— Молодец… Ну, так слушай… я хочу непременно наказать этого нахала…
— Накажите!
— И ты мне должен помочь.
— Я? — изумился Павел Васильевич.
— Да — ты!
— Что ж я могу сделать? Я человек маленький…
— Не финти! Ты многое можешь сделать! Ты можешь сделать то, чего и не воображаешь!
— Неужели? — искренно удивился комик.
— Клянусь тебе душой и телом! — подтвердил трагик. — Но для этого ты должен меня слушаться и делать только то, что я прикажу.
— С удовольствием!
— Ну, то-то… Для первого раза твоя услуга должна выразиться в том, что завтра ты оденешься и загримируешься по моим указаниям. Ты явишься в уборную пораньше, и я тебя научу, как должно играть эту классическую роль. Однако, непременным условием нашего сообщничества должно быть то, что ты обещаешься и клянешься, до выхода своего на сцену, никому не показываться и до тех пор не покидать уборной, пока не поднимут занавеса. До этого тебя никто не должен видеть, не то разнесу… Когда же выйдешь на сцену, ни на шаг не отходи от гастролера. Все время двигайся за ним, как тень: куда он — туда и ты… При этом ты должен быть тверд характером: что бы он тебе ни говорил, как бы ни ругался, но ты не смей уступать его требованиям, памятуя, что у тебя есть такой заступник, как я…
— Уж будьте покойны… пристану, как пластырь… ни на шаг не отойду от него…
— Смотри же! Забыт не будешь…
На следующий день Васильев явился в театр чуть ли не за два часа до представления и в уборной, согласно предварительному уговору, встретился с мстительным трагиком, который тотчас же принялся его гримировать. Прежде всего надел он на него рыжий парик, с длинными, густыми клочьями волос, отчего голова Павла Васильевича получила необычайно огромный вид; лицо его выпачкал красной краской и вообще сделал из его физиономии нечто такое, что сам Васильев чуть не лопнул со смеху, осматривая себя в зеркало. Если же ко всему этому прибавить испанский костюм, то уморительная карикатура на Горацио будет вполне законченной.
