Я шла по парку «Золотые ворота», и вдруг меня осенило: я ничего не знала о бабушкиной жизни! Я и бабушку-то знала плохо. Я глубоко вдохнула. Она переехала из Висконсина в Мичиган, а до этого жила в Чикаго и выступала с труппой экспериментального театра, ютилась в крошечной квартирке с еще тремя женщинами и не просто пекла этот жуткий хлеб, но и приносила его домой: он был бесплатный и довольно сытный. Когда она пекла этот хлеб позже, он наверняка напоминал ей о других местах и других временах. Четыре женщины спят на двухэтажных кроватях. Вечерние спектакли. Малиновые парики.
А я двенадцать часов в день сижу за компьютером и питаюсь Суспензией.
Я хорошо училась в колледже, легко и быстро нашла работу, рано купила дом, и поэтому считала, что семья может мной гордиться. Но вдруг меня как молнией ударило: какая у меня пустая квартира. Какая у меня пустая жизнь! Если бы бабушка Лоис приехала ко мне в гости — и тут вдруг я впервые почувствовала, как хочу этого, чтобы ко мне приехала бабушка Лоис, одна, живая, — так вот, если бы она приехала и посмотрела, как я живу, она бы не стала мною гордиться. Она бы загрустила и, возможно, немного забеспокоилась бы.
Мне нужна была более интересная жизнь.
Я могла бы для начала чему-нибудь научиться.
Я могла бы для начала разобраться с закваской.
Я сходила в пестрый книжный на Клемент-стрит и купила подержанную книгу под названием «Душа закваски». Автора звали Эверетт Брум, он был пекарь, и на обложке его руки, темные и немного глянцевые, баюкали буханку хлеба, которая тоже поблескивала.
Введение было аж на двадцать две страницы. Это был целый пекарский роман воспитания, он охватывал юность автора в Сакраменто, посещения дедушкиной булочной, крах его карьеры как скейтбордиста, увлечение наркотиком домашнего приготовления и, наконец, выпекание хлеба в лачуге у моря и преображение, настигшее там автора. Еще там были черно-белые фотографии: молодой человек с густой черной бородой и настолько ясным херувимским лицом, что борода кажется приклеенной. Целый разворот: Эверетт Брум стоит, прислонившись к самодельной кирпичной печи типа в деревенском стиле (хотя про стиль тут можно было говорить лишь с большой натяжкой). Она казалась просто горой валунов. На заднем плане маячили разнообразные атрибуты богемной жизни: гитара, сёрф, книга с надписью «КАМЮ» на корешке.
На фото, по его собственным словам, Эверетт Брум обучался готовить «без сухих дрожжей, без высушки, без мертвечины». Ну конечно, кто же захочет хлеб с мертвечиной. Вместо дрожжей Брум пел оду закваске: «…Влажная, живая, хрупкая, чувственная. Запах жизни. Я ощущал его у моря, в лесу, собирая грибы, в объятиях Лусии, моей тогдашней возлюбленной. И в моей закваске».
Спустя двадцать две страницы битвы трусости со смертью, туманов, окутывавших его печь, словно балахоны, хрупких ключиц Лусии и т. д. и т. п. Брум, наконец, все осознал. С фотографии на меня смотрел совсем молодой мужчина с пугающе широкой маниакальной ухмылкой, держа в воздухе, как трофей, буханку хлеба. Она была огромная, шириной с его грудную клетку, и выглядела, по правде говоря, просто великолепно.
Он переехал в Сан-Франциско, открыл «Булочную Брума» — у них уже целых три точки — и написал эту книгу. Он сбрил бороду, продал хижину и купил дом в богатом районе Ной Вэлли, женился на начальнике производства по имени Оливия. Теперь у них двое детей.
Вступление закончилось, и Брум перешел к сути дела.
Чтобы испечь квасной хлеб в первую очередь нужна закваска — она не совсем живая, но растет. Это колония организмов, которая состоит из дрожжей (это грибы) и лактобактерий. Закваска питается мукой (сахаром, который в ней содержится) и выделяет кислоту, которая придает хлебу вкус, и углекислый газ — он попадает в тягучее тесто, и хлеб получается воздушным, пористым, образуется так называемый мякиш с его дырочками и пустотами.
В первой главе Брум описывал, как приготовить закваску — это занимало около недели или больше. У меня-то закваска уже была, так что эту часть я пролистала.
Брум сожалел, что нам, его читателям, придется выпекать свой хлеб не на берегу моря, не в печи из грубого кирпича и без любовницы-аргентинки рядом. И все же, полагал он, мы тоже можем достичь определенного успеха, и вот что нам для этого понадобится:
— кухонные весы, чтобы взвешивать ингредиенты;
— скребок для разделки теста;
— нож для хлеба — чтобы делать надрезы (в идеале — с нашим фирменным знаком, совпадающим с татуировкой на запястье);
— камень для выпечки, который будет поглощать и опускать тепло, жалкое подобие брумовой кирпичной печи (хотя он, конечно, вынужден отметить, что никакие замены тут невозможны, и что, по правде говоря, ему нас жаль).
