Я знаю, что мы, люди Ноччикупама, возле колонки как муравьи, облепившие кусок сахара. Знаю, потому что однажды на праздник я заплатила двадцать рупий, и мы с сыновьями поднялись на маяк. Мы смотрели на город, полный богатства и печалей, на белую церковь, на высокие дома, на лоскуты Ноччикупама. Возле колонки все было заставлено цветными кувшинами, маленькими, как бусинки с детских разорванных бус. Соседи сновали в узких улочках, будто жуки в муке. Бэй же упирался в небо, и конец мира начинался за ним.
– Мама, наш дом уменьшился! – закричал мой младший от страха. – Мы теперь в него не поместимся!
– Он не уменьшился, а стал далеким, – объяснил ему старший, серьезный, как учитель.
Благословением бога мои дети ходят в школу, их там учат, как сказать хорошо. Они не пойдут по нашей с Ядавом дороге. Они уедут из Ноччикупама.
Я приносила с колонки воды, варила сыновьям и мужу завтрак, подводила глаза и надевала все браслеты, чтобы Леон сказал: «Ты поднимаешься, как музыка, по звону браслетов узнаю, что Чарита в Башне».
Как я старалась для него: если варила, то будто последний обед на земле, мыла чище, чем у королевы, стирала, словно жила для этого. Все ради того, чтоб видеть Леона.
К сиротам я привыкла, как к дочерям. Они ласковые, не такие, как мои мальчишки, что повторяют каждое слово за отцом. Расстелют матрасы кругом, поют, танцуют. Вдруг затихнут – по радио сказка. Старшие тоже слушают, хотя сказка-то пайса не стоит; а они слушают, потому что никто никогда им раньше не рассказывал сказок.
С ними я выучила все католические молитвы. Их бог ходит за руку с нашими богами. Они мне вместе дали еще одну жизнь. Грех это или не грех, я не знаю, но они моя вторая семья.
Пока муж и сыновья не видят, я заворачиваю в газету рыбу, отсыпаю немного нашей крупы и муки. Если муж узнает, он меня побьет. Но счастливые звезды помогают мне, если ему не жалко денег на ликер, то и я могу взять немного на то, что стало моим ликером.
Каждый день не знаю: встретимся или нет с Леоном, не будут ли бегать по дому девочки, приляжет ли старая госпожа отдохнуть. Каждый день кто-то льет на мой живот теплое молоко. У Леона запах как у женщины – чистый и свежий. Его лицо пахнет дождливыми деревьями. А он мне говорит: «Чарита, у тебя в волосах осталось море».
А первый раз как было? Я убирала в его спальне, а он вошел, дверь закрыл. Меня окатило теплым воздухом из соседней комнаты, прогретой солнцем. Он стал спрашивать меня: «Как ты, Чарита? Не тяжело ли тебе?» Я сразу поняла, что стоит за этими словами.
Мне повезло со звездами. В очереди за водой чего только не наслушаешься. Кого-то не берут на работу из-за их веры, другим хозяева предлагают старую гнилую еду на обед, третьим деньги не отдают. Одна соседка переболела чикунгуньей, вылечилась, но суставы по-прежнему ноют. Она говорит: «Иногда руки так распухнут, что нож не могу удержать, а если возьму отпуск, потеряю работу». Они все мечтают об отпуске, мечтают уехать к себе в деревню, а я молилась, чтобы работа не кончалась.
Потом Леон стал бедным, как люди трущобы. Одну сироту нашли мертвой между старых лодок. Видно, кто-то хотел бросить ее в море, но Бэй выплюнул бедняжку на берег. Полицейские стали выяснять что да как, с ними увязался черный человечек. Леон так рассказывал:
– Тот из корпорации, из социального департамента, он хитрый, как дух. Он говорит, слишком много людей видели тело. Выборы на носу, газеты за любой случай хватаются, чтоб облить совет корпорации грязью. Этому черному нужно, чтоб мэра и их всех, кто сейчас в совете, люди выбрали заново. А в городе разные скандалы с приютами один за другими. Выходит, что и в его департаменте не чисто. Он спрашивает: «Как же вы с детьми имеете дело, если девочка из вашего дома мертвая?» Что мне ему ответить?
Я решила, что мой Леон не понимает в таких делах.
– Дай ему денег, – сказала я, – пусть дело закроет. Мало ли гибнет девчонок на дорогах, кто их считает?
– Так не отвяжутся. Журналисты уже написали про девочку в газетах. А кто-то еще и видео выложил в интернет. Рассказали, что мэр и полиция Большого Ченная разрешают такие детские дома открывать, где насилуют, а потом убивают. Кто-то раскопал про прошлый ее приют, помнишь, что там творилось? Написали, будто бы мы с ними связаны и сами убили девочку как свидетеля. Голова кругом, милая, попал я в водоворот на реке. Кто-то еще и меня сфотографировать успел. Скверно, если увидят эту газету на работе.
– Я сожгу все их газеты. Что такое газеты? Сегодня одни, завтра другие. Люди забудут через два дня.
Он погладил меня по волосам, а глаза его ходили по потолку.
– Я виноват, конечно, не уследил за ней. Посадят меня в тюрьму, вот чего нужно ждать. У меня мать, дочь, сироты, ты. Я спрашивал, сколько дают денег в таких делах. Нам столько и за пять лет не набрать. У людей одно беспокойство, а у меня тридцать.
Я обрадовалась, что он меня назвал вместе с матерью и дочерью. Я сказала:
– Не годится себя виновным объявлять и тут же оправдываться перед обвинителем.
