От слабости я уже ничего не могла, взмолилась: «Мариманн, дай мне увидеть сына! Я сделаю все, что пожелаешь!» Мальчишки, рискуя сорваться в воду, тянули меня, а я висела, как гнилой баклажан. Потом вспомнила, что мое тело сильное, оно знало и физкультуру в школе, и танцы, оно рожало, оно заботилось о семье из двенадцати человек. Я зарычала и стала подтягивать себя на эстакаду.
– Тетушка, еще немного.
Я завыла и вывалила себя на мост, как убитую англичанами корову. Я плакала, я целовала бетон. Я говорила: «Спасибо, Мариманн! Спасибо, добрая мать! Клянусь, я выполню все!»
– Тетушка, идти некуда. Ночь придется тут переждать, а с утра видно будет. У вас вся одежда сырая. У нас есть сухие вещи. Мы глядеть не будем, поменяйте.
Они вытащили из рюкзака и слоев полиэтилена штаны и футболку, даже маленькое полотенце. Я отошла в сторону, в темноту, и переменила одежду. Она едва на меня налезла, чуть не треснула по швам. Голый живот торчал, а мужские спортивные штаны крепко обтянули ноги, но я радовалась этой одежде, как сари, расшитому золотыми нитями.
Мокрый шальваркамиз я повесила на ограду. Мы стояли с парнями в темноте, и мне показалось, что я услышала далеко-далеко голос Винкей: «Помогите, помогите! Люди!» Потом все стихло, только журчала вода, стучали о бетон бочки.
Мы уселись на рельсы, стали пережидать ночь. Тишина была жуткой и угнетающей, я не переставала молиться Мариманн, с ней мне не было так одиноко. Я плакала, хотя слезы давно должны были кончиться.
– Мы были в кампусе, – стал рассказывать студент, чтоб отвлечь меня и себя от густой тьмы, обступавшей со всех сторон. – Мы с другими ребятами долго стояли и смотрели, как вода прибывает. Приехали спасатели, стали вывозить людей из домов рядом. Мы закричали: «Эй, эй, мы здесь», но нам сказали: «Вы из другого района и к нам не относитесь. Ждите своих властей». Еды не было, воды тоже. Девчонки остались ждать, а мы отправились за помощью, мы думали раздобыть немного продуктов. Взяли сухие вещи на всякий случай. Девочки умные, замотали их в полиэтилен от дождя. Мы шли, мы искали магазин. Коум разлился и отрезал путь обратно.
– Там моя девушка Нина, – грустно сказал второй парень. – Моя Нина стоит сейчас на крыше, смотрит в ночь.
– Да спит она давным-давно, – засмеялся другой парень. – Она не твоя девушка, ты просто хочешь так думать.
– Не знаешь, так и не говори! Мы никому не рассказываем, что у нас отношения. Она моя, моя женщина, моя любовь, – он вздохнул и запел.
Я знала эту тамильскую песню, одну из любимых песен Винкей, мы подхватили:
Мы пели вместе, снова пошел дождь. Студенты достали дождевики, отдали мне один, а сами укрылись кое-как другим. Так мы ждали утра, мы перепели тысячи песен, которые знали. Одну за другой, на хинди, на тамильском, на каннада – песни про любовь и огромную печаль.
Ткнула меня вилкой. Нет, не больно, унизительно.
– Эй, марумурал, а правду в газете пишут, что у твоего дома даже фундамента не было? – хохочет, в глазах костры. Да она сумасшедшая! Как я раньше не поняла? Ничего не надо отвечать, молчи, молчи, она сейчас успокоится.
Как нам было хорошо в утробе, полной воды. Я бы хотела остаться там, плавать среди веточек и разных вещей, как двухмесячный эмбрион, выныривать на желтый огонек.
Мужчины ломали двери на последнем этаже. Мы сварили завтрак из того, что нашли по квартирам, и стали ждать. Первобытное племя, чью стоянку навеки покинули зубры и быстроногие лани.
Мы ходили от костра наверх и снова вниз, как по горным тропам. В обед мы сварили последний рис и съели орехи. Почти все отдали детям. Беременной соседке тоже насыпали хорошую порцию. Остальные доели остатки. Каждый вынес что-то к костру, но племя наше было огромным – целая Башня. Обитатели пещер, чужих друг другу в обычные дни, в далекой повседневности.
После обеда у нас осталось немного муки, чай и растворимый кофе. Папа сказал, что надо тратить гранулы экономно и не пить чай без остановки.
– Чай поможет нам от отравления. Посмотри, какая сырость, того и гляди начнется холера.
– Чай помогает бороться с гриппом, брат. Посмотри, какая сырость, того и гляди зачихаем.
