Она сидит в вагоне-ресторане в поезде, идущем к Стеншённ, и пишет в своей черной тетради. Это обычная черная тетрадь с красным корешком, хотя она наклеила на нее вырезку из газеты: Ульрик Мейнхоф, черно-белое фото в тюрьме. Под фотографией написано: «Принадлежит маленькой Мю». На разлинованных страницах — ее стихи.
Она пишет много, но сохраняет мало, не относится к числу тех, кто хранит все написанное. Если ей страшно читать свои слова после того, как жар угас, она их сжигает. И там, в поезде, проверяет и царапает поверх уже написанного с бешенством стыда. Та поэзия, которую она оставляет, все равно мучительно неструктурирована, сосредоточена на ней самой и проникнута сильными, необозначенными чувственными переживаниями. Как будто для того, чтобы заставить возможного читателя ощутить настроение автора сильнее, чем собственное. Больше всего стихов о любви, потому что годы после начальной школы она, среди прочего, посвятила свой постоянной влюбленности.
Мужчина средних лет, производитель мороженого, пытается завязать с ней разговор в кафетерии. Он почти сразу же спрашивает, кем она работает, и она отвечает, что безработная. Это звучит более солидно, нежели сообщение, что бросила гимназию и еще не решила, чем заняться в жизни. Он неопределенно машет рукой, словно говоря, что ей не нужно стесняться этого.
— У меня есть деньги, но не думаю, что я из-за этого лучше других. Я с удовольствием пообщаюсь и с директором, и с безработной с кольцом в носу, — говорит он.
Он покупает одну из тех маленьких и безумно дорогих бутылочек, которые продаются за стойкой, и приглашает ее присоединиться. Она не возражает. После бокала красного вина он переходит на личное и хочет поговорить о своей бывшей жене. Она скоро теряет интерес.
— Мне нужно в туалет, — говорит она и садится через два столика от него. Ложь, когда он обнаруживает ее, идя на свое место, кажется, его не смущает. Возможно, он к такому привык.
Она начинает писать письмо маме. Она пишет, что ее взросление являлось «противоположностью большого страха юнца с эдиповым комплексом». Папы никогда не было, даже на бумаге, то есть раздражающе объединенный фронт родителей не заставляет ее чувствовать себя одинокой и брошенной. Вместо этого ее боязливая и нуждающаяся в признании мама хотела носить ее, свою дочь, под сердцем. Мать мечтала, чтобы она была еще как будто нерожденной. Близкой. Партнером. «Мама. Между нами должны быть сотни километров, чтобы я смогла освободиться от тебя». Она видела картинку, как мать открывает конверт, словно это большое событие. Словно она ждала момента, когда наконец-то поймет свою дочь. Словно годами задавалась этим вопросом.
В глубине души Мю знала, что мать не задавалась вопросом, несмотря на все ссоры и договоренности. Не по-настоящему. Матери и своих проблем хватало.
В тетради она покрывала страницы прочувствованными и неловкими словами, словно бы выжженными. Это типично для подросткового возраста — фиксация собственных ощущений. Она постоянно, всем и каждому выдавала информацию о своем самочувствии, между прочим, как и ее мать, в устном и письменном виде. Целая куча потенциальных бойфрендов была напугана этим и исчезла. Она так проникновенно говорила о страхе, что куратор службы по работе с молодежью сообщил о ней психиатру. Куратор боялся, что она предрасположена к суициду. Чего в ней, если подумать, не было вовсе.
В глуши ее забирает школьный автобус у остановки на узкой асфальтированной дороге. Ясно, что автобус на станцию ездит только два раза в день, утром и вечером, и это единственный способ добраться до школы и обратно, если у тебя, как у Мю, нет ни машины, ни прав.
Сейчас конец августа, и когда солнце в зените, стоит жара, как в середине лета. Вечера же становятся прохладными перед приближающейся осенью. В ее дорожной сумке лежит пустой календарь, красноречиво свидетельствующий о начале новой жизни, самая красивая одежда и набор вещей, напоминающих о девчачьей комнате и ее прошлом. Семнадцать лет означают, что каждый шаг — это навсегда.
У нее сводит живот, и только это свидетельствует о ее нервозности. В остальном у нее каменное лицо за подведенными черным глазами и губами. На ней черные джинсы, черная майка с длинными рукавами и ботинки «Доктор Мартенс». Серьгу из носа она вытащила на станции — чтобы через десять минут надеть снова. Сложно понять, какой нужно быть, прежде чем она увидит, что собой представляют другие.
Больше всего она боится, что придется делить с кем-нибудь комнату. Именно об этом она первым делом спрашивает женщину, резко затормозившую перед ней на пустой дороге в тот самый момент, когда она думает, что микроавтобус проедет мимо. Та отвечает с загадочной, обращенной внутрь себя улыбкой — если это вообще улыбка. Укоряет Мю, что та забыла представиться. Именно там и тогда она понимает, что жизнь в другом мире сложна.
