Если раньше Сульвейг просто жалела, что переехала из большой квартиры в Рюдбухольме, то сейчас буквально проклинала себя за это. Там у Мю была детская, там Мю присутствовала в каждой мелочи. Пятна на обоях от зубной пасты, которой Мю пришло в голову приклеить афиши. Во встроенном шкафу Мю без разрешения нарисовала пейзаж темперой. Сульвейг пришла в ярость и боялась, что ее заставят заплатить собственнику компенсацию за покраску, когда они переезжали оттуда. Царапины внизу дверей, оставленные противной кошкой, которую приволокла домой Мю. У кошки оказался лишай, и она успела заразить их всех, прежде чем ее выкинули обратно на улицу.
В новой квартире Мю не жила постоянно, бывая только наездами. Здесь Сульвейг пришлось воссоздавать то, чего никогда не было. А в старой комнате Мю в Рюдбухольме поселились новые жильцы. Может, такая же девочка-подросток слушает музыку так громко, что стены дрожат, на нее жалуются соседи, и она не умерла.
Со временем Сульвейг получила вещи Мю из Высшей народной школы, их привезли в деревянном ящике с наклеенной бумажкой с адресом. Казалось, в дом доставили гроб с телом, и в тот момент, когда она открыла крышку, на сотую долю секунды появилось ощущение, что она обнаружит там Мю. Не живую, естественно, но у нее по крайней мере будет тело. Потому что она безумно боялась забыть.
Рядом с пластинками она поставила проигрыватель. Только устав настолько, что руки, непривычные к физической работе, начали болеть и задрожали, она забралась в постель и стала разбирать пластинки.
Под странную какофонию звуков, которую раньше ненавидела, она пыталась утешиться мыслью, что это музыка Мю, представлявшая мир дочери, и ее нужно любой ценой понять и принять. Потому что теперь Мю была безукоризненна. Полна. Совершенна. Сульвейг будет отстаивать это до самой смерти.
Пока Сульвейг с отчаянной энергией работала над увековечением памяти Мю, Себастиан кругами ходил вокруг матери. Он редко обращался к ней напрямую — может, подозревал, что в эти дни она слышит только потусторонний голос старшей сестры. Или его вина все еще являлась молчаливой договоренностью между ними. Иногда он сидел на некотором расстоянии и смотрел на мать. Порой мог чем-то помочь: подержать полку, пока Сульвейг прикручивала ее; сделать кофе, когда ей требовалась передышка.
В доме Гранитов поменялся не только внешний вид. Например, Себастиан никогда не замечал раньше у матери такой кипучей энергии: обычно для нее были характерны усталость, безразличие и апатия, заражавшие и других.
Часто он и сам начинал испытывать усталость, едва перешагнув порог дома. Они как-то обсуждали это с Мю: дом высасывал из них силы. Это был не единственный раз, когда они говорили друг с другом о Сульвейг, но именно эти слова он запомнил лучше всего. Их произнесла Мю: Сульвейг высасывает из нее силы. Иногда он хотел сказать их матери, прямо в бледное, отекшее лицо с покрасневшими от пыли глазами и лихорадочно горящими щеками.
«Мю ненавидела тебя. Пойми. Она ненавидела тебя. Сейчас ты помнишь только то, чего никогда не было. Ты помнишь, что она любила тебя. Что у вас был прекрасный контакт. Ты думаешь, мама, что вы были одним целым, но вы не имели ничего общего. Мю была сильной, действительно сильной. А ты, мама, просто дерьмо. Ты дерьмо, и все об этом знают».
Естественно, он ни разу не сказал этого. У него больше не было права на свое мнение, он знал это, признавал новые неписаные законы их дома и следовал им. Знал, что сейчас Сульвейг взяла верх.
Однажды утром она проснулась, как всегда, с криком, рвущимся из груди. Сон без сновидений был настолько тяжелым из-за выпитых таблеток, что рука, на которой она лежала, затекла и потеряла чувствительность. «Мертвечина, — подумала она, случайно задев комод этой рукой. — Тяжелая как свинец, почти невыносимо таскать».
Как только она села в постели, крик целенаправленно двигался к выходу, чтобы дождаться ее выбора: вырваться через рот или застрять в ушах, как стон раненого животного.
«С шумом в ушах ничего нельзя поделать, — сказал один из тех врачей, которых она регулярно посещала. — Избегайте шумных мест». Теперь она так и делала. И еще он выписал успокоительное — чтобы приглушить звук или по какой-то иной причине, она точно не знала. В любом случае Сульвейг принимала лекарство, но оно не сильно помогало.
Дыхание прерывалось, она вынуждена была хватать ртом воздух и отдавать самой себе приказы. «Встань с кровати, Сульвейг. Пройди через коридор. Открой дверь в гардеробную. Зажги лампу, Сульвейг».
При взгляде на свое произведение она почувствовала, как временное спокойствие распространяется по телу словно слабый теплый поток. Крик пропал. В руке стало покалывать, начала возвращаться чувствительность. Она зарылась лицом в потертую белую кожаную куртку Мю. Кое-где красная подкладка порвалась и замахрилась, и Сульвейг решила зашить ее. Медленным движением она сняла куртку с вешалки и прижала к груди. Теперь, найдя себе работу на день, она могла дышать спокойно.
