— Стало быть, вы трудитесь здесь и вечером, и ночью, — прорычал Бернефлуд, бросив взгляд на часы и не пытаясь скрыть недоверие. И разве у нее не покраснел немного нос, у этой помощницы?
— Да, иногда я работаю по вечерам. Ведь людям нужна помощь не только в дневное время, — неубедительно произнесла та. — Но вчера вечером я была здесь по другому поводу. Забыла на раковине часы — я всегда их снимаю, когда мою посуду. Я не хотела оставаться без них, так что… позвонила Сульвейг и спросила, не будет ли слишком поздно, если я…
— Я рано не ложусь, — меланхолично сказала Сульвейг.
— И в котором часу это было? — спросил Бернефлуд и сурово посмотрел на женщину помоложе. Она не отвела взгляд.
— Около девяти. Я была здесь до четверти десятого.
Бернефлуд забурчал, протягивая ей блокнот, чтобы она записала там свое имя и координаты.
— Если возникнет необходимость.
Когда она после некоторых колебаний склонилась над блокнотом и стала писать, он увидел вытатуированную на ее шее змею, выглядывавшую из-под воротника, и вздрогнул.
Микаэл Гонсалес потирал переносицу и вздыхал в такт со своими коллегами во время срочного совещания, хотя неожиданный поворот дела привел его в сильное возбуждение.
Он слишком молод, чтобы работать в криминальной полиции, — вначале он слышал это постоянно. Некоторые одобрительно кивали, улыбались при виде его энтузиазма, хлопали по плечу. Другие шутливо говорили о руководящей должности: «Поглядим, кем он станет».
Иногда, правда, тон менялся. Далеко не всем нравится, когда кто-то быстрее остальных продвигается по служебной лестнице, — и не важно, являлось ли причиной этого продвижения стремление достичь большего или квоты для эмигрантов, которые так любили обсуждать коллеги — полицейские с низким уровнем IQ.
Плохо скрытая ненависть сперва злила его и побуждала к борьбе. Это он принес из дома. Его учили, что нельзя жрать дерьмо. Так его воспитала мама, которая безумно гордилась тем, что ее единственный сын работает в полиции, однако никогда не позволила бы из-за этого перед кем-то прогнуться. Вначале он боролся ради нее. Не потому, что всегда идентифицировал себя со словом «эмигрант» — он все же прожил в Швеции всю жизнь, — а из-за уважения к маме. Потому что борьба против скрытого расизма, которую она вела с приезда в Швецию в середине семидесятых, должна хоть чего-то стоить.
Однако бороться можно было по-разному, и через какое-то время он перестроился. По своей природе он был позитивным человеком. С годами научился использовать свое обаяние как оружие: оно позволяло преодолеть непонимание, разоружить противника и позволить контролировать ситуацию, не становясь жертвой собственной злобы.
Он не желал другого места — всегда хотел служить в криминальной полиции. Поэтому подростком запоем читал детективные романы и скупал все более или менее реалистичные полицейские сериалы. Он дважды подавал документы в полицейскую академию, прежде чем его туда приняли.
Он легко ассоциировал себя с одиноким, высокомерным и отважным криминальным полицейским из романов Хеннинга Манкелля, Колина Декстера или Майкла Коннелли — не важно.
Пока его полицейская работа мало походила на расследования из телесериалов и книг. Будучи патрульным — это время казалось ему бесконечностью, — он отправлял пьяных бомжей в вытрезвитель, разбирал конфликты в квартирах, останавливал водителей за нарушение скорости, задерживал карманников, перебирал бумажки и заполнял заявления об угнанных машинах. Наконец, в один прекрасный день, он смог заняться более важными вопросами. Табличка с собственным именем на двери своей комнаты привела его в восторг. Надпись на будущей визитной карточке: «Микаэл Гонсалес. Отдел по расследованию убийств».
И после этого он снова перебирал бумажки. Продолжал писать рапорты о пьяных ссорах в квартирах, с единственной разницей, что теперь эти случаи чаще заканчивались ранением или убийством.
— Да, погонь на машинах по городу не много, — обычно отвечал на расспросы мальчишек на площади. Ребята, еще не охваченные характерной для компаний постарше ненавистью к полиции, все равно впечатлялись. Тех, кто имел старших братьев, удивить было трудно.
— Он меньше, чем у Славко. — Единственный комментарий одного из пацанов, когда Гонсалес, проявив непростительный непрофессионализм, показал им свой табельный пистолет.
Прецедент, помимо всего прочего, стоил Гонсалесу нескольких бессонных ночей, пока он решил не заявлять на старшего брата этого паренька за незаконное хранение оружия. Исходя из логики, правда, далекой от юриспруденции, он признал, что способ обнаружения пистолета не дает ему права судить. Easy come, easy go[11] — что-то типа того. Или же он просто испугался, что станет известно, каким образом он пытался произвести впечатление на малолеток.
