— Ну да, в течение ряда лет. Речь шла всего о нескольких заказах. Может статься, Ларс Вальц был раздражен во время наших последних контактов, но говорить о вражде — это слишком.
Бернефлуд задумчиво кивнул.
— Почему Вальц рассердился?
Старе замолчал и уставился в окно, словно размышляя, рассказывать короткую или длинную версию.
— Я прервал наше сотрудничество в пользу другого фотографа.
— Он был уволен?
— Нет!
Старе злобно стукнул ладонью по столу.
— Он был фрилансером! Не был нанят на постоянную работу. Мы не заключали никаких договоров, что эксклюзивное право на выполнение работ, о которых мы говорим, должно принадлежать ему. Я вполне мог выбрать другого фотографа, если считал, что это лучше для выполнения поставленной задачи.
— Но речь не шла об одном задании. Вы сказали, что прервали сотрудничество.
Старе вздохнул и два раза быстро провел рукой по волосам. Они встали на его голове как плюмаж.
— Если быть откровенным…
— Неужели вы еще не поняли, что должны говорить откровенно?
— …то Ларс Вальц был недостаточно хорошим фотографом, чтобы терпеть такие неудобства.
— Неудобства?
— Он был довольно специфическим человеком. Надеюсь, вы понимаете, что мне претит плохо говорить о покойном, — иначе я сразу упомянул бы об этом.
— Если бы все рассуждали как вы, господин Старе, то мы не смогли бы выполнять свою работу. Так что давайте без околичностей, я не могу сидеть с вами целый день. И вы со мной тоже, как уже сказали.
— Он был импульсивным. Называл свои причуды свободой художника и вообще имел дурной характер. В вопросах работы, должен добавить. О том, что Вальц представлял собой в частной жизни, я не имею ни малейшего понятия.
— А подробнее?
Старе развел руками.
— Тот тип работ, о котором мы говорим, очень конкретный по форме. Общественная информация. Никаких отклонений. Вальцу сложно было принять это. Он хотел все делать по-своему.
— А когда ему не давали?
— Тогда он приходил в ярость. — Он пожал плечами. — Скандалил, хлопал дверьми — наверное, считал себя эксцентричным, но это было просто невозможно. Кроме того, он запрашивал слишком много. Не было никакого резона нанимать его снова. Как я говорил, мы брали его только как фрилансера и не имели перед ним никаких обязательств. Но что между нами была вражда — это, мне кажется…
— О’кей, я понял.
Бернефлуд поднялся и застегнул куртку. В душе он сожалел о том, что люди вообще и жертвы убийств в частности редко настолько однозначны, как можно подумать в начале расследования убийства. Всегда появлялся кто-то разрушавший сложившееся представление.
— Спасибо, что уделили время. Я сам найду дорогу.
Он должен был успеть купить эти петли.
Немного холодный и пасмурный, но все равно такой любимый праздник. Рождество снова становилось разочарованием для детей — лил дождь, по тротуарам текли ручьи и стекали в колодцы. Телль сменил радиоканал, чтобы не слушать про священную ночь.
Парковка отделения полиции была освещена, как сцена, мокрые машины блестели, отражая свет. Необходимость в таком излишне мощном освещении была вызвана целой серией повреждений и взломов машин на парковке для сотрудников. Пару раз взламывали замки, но в основном речь шла о некоем символическом вандализме: лозунги, написанные красным спреем, вмятины и царапины, сделанные битой или ключом.
Не так-то просто было решиться на подобное на территории полиции. На улице Сконегатан тебя можно было заметить в любое время суток. Учитывая количество машин в городе, оставалось только предположить, что вандалов привлекала именно принадлежность этих автомобилей полицейским.
Однажды Телль забрал парня лет шестнадцати, бросавшего булыжники в полицейских во время яростной антирасистской демонстрации. Он поразился убежденности того юнца. Подумал о своей беспорядочной юности и понял, что никогда в жизни ни в чем не был так уверен, как эти подростки. Они готовы были драться за свои принципы. Втайне Теллю нравилась эта несокрушимая вера, хотя как полицейский он обязан был предотвратить появление групп, попирающих закон.
— Они хотя бы во что-то верят, — сказал он в столовой, в то время как центр города разорили, словно во время войны, после тридцатого ноября, когда проходили демонстрации и антидемонстрации. Высказывание не было обращено ни к кому конкретно, но спровоцировано ограниченными комментариями Бернефлуда о коммунистическом сброде.
Не только Бернефлуда, но и других ужасало отсутствие у молодежи уважения к общественным институтам, финансируемым за счет налогоплательщиков из поколения родителей этих молодых людей. Средства массовой информации тут же очернили политическую позицию, олицетворявшую разрушение. Сама идея социализма стала синонимом банды кровожадных безумцев в масках.
Телля поддержала Бекман, отвергавшая примитивизацию политических стремлений и способов их достижения.
Бернефлуд раздраженно фыркнул.
