`Я вошел в литературу, как метеор`, – шутливо говорил Мопассан. Действительно, он стал знаменитостью на другой день после опубликования `Пышки` – подлинного шедевра малого литературного жанра. Тема любви – во всем ее многообразии – стала основной в творчестве Мопассана.
– Госпожа Бондеруа?
– Да, госпожа Бондеруа.
– Может ли это быть?
– У-ве-ряю вас!
– Госпожа Бондеруа, та самая пожилая дама в кружевных чепцах, ханжа и святоша? Та почтенная госпожа Бондеруа, у которой мелкие накладные кудряшки словно приклеены к черепу?
– Она самая.
– Послушайте, да вы с ума сошли!
– Кля-нусь вам!
– В таком случае не расскажете ли все подробно?
– Извольте. При жизни господина Бондеруа, бывшего нотариуса, госпожа Бондеруа пользовалась, говорят, писцами своего мужа для некоторых особых услуг. Это одна из тех почтенных буржуазных дам, каких много: с тайными пороками и непоколебимыми принципами. Она любила красивых юношей; что может быть естественнее? Разве мы не любим красивых девушек?
Когда папаша Бондеруа скончался, вдова его зажила жизнью тихой и безупречной рантьерши. Она усердно посещала церковь, презрительно говорила о своих ближних и не подавала никакого повода говорить о себе самой.
Затем она состарилась и превратилась в ту чопорную, прокисшую и злобную мещанку, которую вы знаете.
И вот в прошлый четверг случилось невероятное приключение.
Друг мой, Жан д'Англемар, как вам известно, драгунский капитан, и он живет в казарме в предместье Ла Риветт.
Придя как-то утром в свою часть, он узнал, что два его солдата самым безобразным образом подрались. У воинской чести свои суровые законы. Дело кончилось дуэлью. После нее солдаты помирились и, опрошенные капитаном, рассказали ему о причинах своей ссоры. Они дрались из-за госпожи Бондеруа.
– О!
– Да, друг мой, из-за госпожи Бондеруа! Но предоставлю слово кавалеристу Сибалю.
– Вот какое дело, капитан. Года полтора тому назад прогуливаюсь я по главной улице, часов в шесть или в семь вечера; вдруг подходит ко мне какая-то женщина. И спрашивает меня так же просто, как попросила бы указать ей дорогу:
– Военный, не хотите ли честно зарабатывать десять франков в неделю?
Я чистосердечно отвечаю:
– К вашим услугам, сударыня.
Тогда она говорит мне:
– Вы застанете меня дома завтра в полдень. Я – госпожа Бондеруа и живу на улице Траншэ, дом номер шесть.
– Непременно приду, сударыня, будьте покойны.
После этого она оставляет меня и с довольным видом произносит:
– Очень вам благодарна, господин военный.
– Это я должен благодарить вас, сударыня.
Случай этот не давал мне покоя до следующего дня.
В полдень звоню у ее двери.
Отпирает мне она сама. А на голове у нее целая куча ленточек.
– Поспешим, – говорит она мне, – а то прислуга скоро должна вернуться.
Я отвечаю:
– За мною дело не станет. Что прикажете делать?
Она смеется и отвечает:
– А сам-то не понимаешь, толстый плут?
Но я все еще не понимал, капитан, честное слово.
Тогда она садится рядом со мной и говорит:
– Если ты хоть слово скажешь об этом, я засажу тебя в тюрьму. Побожись, что будешь молчать.
Я побожился, как она хотела. Но все еще ничего не понимал. Пот выступил у меня на лбу, и я снял каску, где у меня лежал носовой платок. Она берет этот платок и вытирает мне виски. Затем вдруг обнимает меня и шепчет на ухо:
– Значит, хочешь?
Я отвечаю:
– Я согласен исполнить все, что вы желаете, сударыня; для этого я и пришел.
Тогда она мне ясно дала понять, чего ей хотелось. А уразумев, в чем дело, я положил каску на стол и доказал ей, что драгуны никогда не отступают, капитан.
Не очень-то большое удовольствие я получил от этого: особа была не первой молодости. Но нельзя быть слишком разборчивым: монетки перепадают не часто. И потом, есть семья, которую надо поддерживать. Я так и сказал себе: «Тут будет сто су для отца».
Отбыв свою повинность, капитан, я собрался восвояси. Понятно, ей хотелось, чтобы я не уходил так скоро. Но я сказал:
– У всего своя цена, сударыня. Рюмочка стоит два су, а две рюмочки – четыре су.
Она отлично поняла, что я прав, и сунула мне в руку маленький наполеондор в десять франков. Не очень-то подходящая эта монетка: в кармане она болтается, а если штаны неважно сшиты, ее находишь в сапогах, а то и совсем не находишь.
Я рассматриваю эту желтую облатку, думая об этом, а она смотрит на меня, краснеет и спрашивает – ее обмануло выражение моего лица:
– Что же, по-твоему, этого мало?
Я отвечаю:
– Не совсем так, сударыня, только если вам все равно, я предпочел бы две монеты по пяти франков.
Она дала мне их, и я ушел.
И вот это тянется уже полтора года, капитан. Я хожу к ней каждый вторник вечером, когда вы разрешаете мне отпуск. Так она и предпочитает, потому что ее прислуга уже спит.
Но вот на прошлой неделе я расклеился, и пришлось мне понюхать госпиталя. Наступает вторник, выйти нельзя, и я прямо-таки грызу себе ногти из-за этих десяти кружочков к которым уже привык.
Мне думалось: «Если к ней никто не пойдет я пропал Она наверно, возьмет себе артиллериста». И это взбудоражило меня.
Тогда я попросил позвать Помеля, моего земляка, и рассказал ему обо всем деле:
– Ты получишь сто су, и мне сто су, ладно?
Он соглашается и уходит. Я все ему объяснил как следует. Он стучит; она отпирает и дает ему войти, не посмотрев ему в лицо и не заметив, что это другой.
