Джемс откинулся в кресле, высоко скрестил ноги, лаковая туфля почти лежала на колене, пощелкал зеленоватыми зубчиками дырокола, потом бросил его на стол, наклонился, схватил папку и, нахмурившись, принялся лихорадочно перелистывать бумаги. Вдруг лицо, похожее на костяную пуговицу, осветила блуждающая улыбка, в первый раз с того дня, когда Время оставило на нем взволнованное, грустное и вместе с тем твердое выражение, с того зимнего дня, когда Кармен Сильва холодно посмотрела на него сквозь лорнет, болтавшийся на длинной цепочке из ляпис-лазури.
«Итак! дорогая кузина, — сказал он, наконец, я займусь продажей акций и, конечно, если вам понадобится совет финансиста, я к вашим услугам; ах! наши родственные связи весьма отдаленные и теряются в незапамятном прошлом; существуют ли они вообще? Кто знает? Но в память о вашем отце, я готов…»
Ее глаза наполнились слезами. Окно выходило на изумрудное море платанов, так и хотелось пройтись по воде; всем, но только не Джемсу. Галсвинта ушла, опустив черную вуаль на маленькое личико. Город заканчивался внезапно, дом на окраине смотрел на виноградники, на мягкий благородный зеленый цвет листвы и замок де Коттен на холме, как смотрит смертный, закрывший глаза и открывший их уже в раю. Ветхозаветная мадмуазель качалась уже в мирах иных; с тех пор Джемс Бембе по поручению наследников дальней линии, предпочитавших плескаться в море в клоунских костюмах, управлял фермой и один занимал целое крыло замка. Он родился через неделю после Джемса Лароша. «Назовем его Джемс», — предложила молодая мать в ночном чепце, муж в хлопковом колпаке, стоя в дверях и с любовью глядя на широкую короткую кровать черешневого дерева, согласился. Джемс процветал, стал синдиком и выдал дочь замуж за сына Арнеста. По склону от бывшего приюта для стариков, построенного над городом, спускалась целая орда глухонемых; они спешили, теснили друг друга, но скоро сиплые нечленораздельные звуки затихли за поворотом дороги. Дети с криками и визгами выбежали из школы и окружили покрашенную красной и голубой краской сенокосилку, выписанную из Америки и начинавшую трястись, — стоило лишь слегка потянуть деревянную ручку, — как живой зверь. Они любовались маленьким, вырезанным из железного листа сидением, закрепленным на высокой штанге, специально, чтобы плыть по прерии над травами-великанами. В тот год, — много сена, а другого нет ничего — уродилась трава, прекрасное сено, и в октябре еще косили, а на некоторых виноградниках и собирать было нечего; немного гроздей с Сан-Дене, благословенного, половина ягод опала, не вызрев. Ореховые деревья подражают винограду; мало ягод, мало орехов; едва тридцать килограммов набралось, за один вечер все и покололи на кухне; старая мадам колола медленно, вынимала ядра опухшими пальцами; вот, чем занимаюсь на старости лет! Я столько работала! Всю жизнь. Думала только о других. В этой семье была
