Большой Букер бодро шагал по дороге. Он двигался чуть ли не вприпрыжку, хотя авоськи его, судя по тому, как он постоянно менял руки, были весьма тяжелы. Малый Букер отчаянно замахал, и отец неловко взмахнул в ответ. Тот почему-то испугался, что отец перейдет на бег — вообще, Большой Букер шел как-то странно, в нем никогда не было легкомысленной прыти. В походке отца сквозила наигранная живость, фальшивое счастье. Букер Малый этого не понял, и только едва ощутил, но сразу поспешил избавиться от чувства несоответствия: спешил он неспроста, не желая признаться себе в том же чувстве, которое сидело в печенках уже неделю. Будут недомолвки и странности — по крайней мере, пока не разрешится главное.
«Сто веков!» — напомнил ему телепатический богатырь.
Отец приближался: плотный, невысокий, в тенниске и бейсболке, но чуждый как бейсболу, так и теннису. Уже хорошо было видно, как он, нарочито заинтересованный, улыбается, и только почему-то часто моргает, усиленно щурится — так, словно расхотел что-то видеть, прибегнув к тику.
Малый Букер сделал, как делали все: побежал к воротам.
Он остановился в десяти шагах от входа и стал ждать, пока отца проверят на запретные вложения. Тот послушно разворачивал кульки, поднимал руки, подставлялся под металлодетектор. Миша доброжелательно улыбался, следя за процедурой.
— Боевое ранение? Производственная травма? — Большой Букер весело кивнул на гипс.
— Счастливый случай, — возразил Миша.
Отец — непонятно, зачем — отряхнулся, прошел в ворота и присел, широко распахнув объятия. Малый Букер повис на родительской шее, и авоськи скрестились у него на спине.
— Ну, пойдем, — Большой Букер осторожно стряхнул сына и неуверенно огляделся, не зная, куда направиться.
— Пошли, я тебе «кукушку» покажу, — выпалил тот.
Меж тем по Аллее Героев уже прохаживались пары, старый да малый. Муций Сцеволочь, окруженный целой группой гостей, грозил небесам обрубком руки.
…Под елью, облюбованной когда-то «кукушкой», закусывали и пили ситро. Большой Букер, повинуясь желанию сына, подошел и ощупал ржавые костыли.
Обугленное дерево произвело на него должное впечатление; Букер задрал голову и приоткрыл рот, рассматривая верхушку. Он отключился от «Бригантины» и родительского Дня, автоматически вытянул из заднего кармана брюк записную книжечку, с которой не расставался, и быстро набросал:
«Вторжение примитивной реальности, которая ближе к Создателю, нежели мудреные ценности нашей цивилизации. Противостояние двух полюсов, безбожная сложность, предуготовленная в пищу, и яростная простота, неотделимая от пылкой веры в единое божество. Дифференцированный мир берут в клещи… наш ответ — понижение собственной сложности… так — победим!»
С небес, как нарочно, раздалось кукование; он вздрогнул, смущенно улыбнулся и начал оглядываться, ища свободного места для пикника.
— Сколько сейчас времени? — осведомился сын.
Букер, подхвативший было авоськи, чтобы перенести к ближайшим кустам, опустил их в мох и вскинул руку:
— Половина одиннадцатого. А что? Мы куда-то опаздываем?
Малый Букер озабоченно выпятил мощную челюсть — точную копию отцовской.
— До концерта только час, — предупредил он.
— Даже концерт будет? — фальшиво изумился Букер, провожая взглядом маломерка-Кентавра, разъезжавшего на трофейном ишаке. Ишак был даром внутренних войск, и его вывели из стойла специально к празднику. Встревоженный родитель Кентавра семенил рядом, беспокоясь, как бы наследник не свалился и не ударился лбом.
— Угу, — сын плюхнулся под куст и требовательно уставился на авоську.
— И что же — ты тоже участвуешь?
— Угу.
Большой Букер принялся разворачивать пакеты.
— Кого-нибудь играешь, наверно, да?
— Это пока секрет, наберись терпения, — Малый Букер ответил гордо, и отцу, которого не очень интересовал концерт, сделалось стыдно.
Малый Букер перемалывал пищу, словно его не кормили месяц.
— Диск привез? — спросил он с набитым ртом.
Отец неожиданно покраснел.
— Нет, что ты, — сказал он, помедлив. — Диск уже здесь. Все диски заказали заранее. Будет торжественная церемония… наверное, вас всех построят, а мы под музыку возьмем наши записи, каждый свою, и передадим вам…
