«Узнала или нет? — мучился той же думой в этот момент и Боярчук. — Если узнала, почему молчит? И можно ли ей верить, если она в доме у лесника. Возница говорил, что это их человек. Их-то их, а и сам оказался сволочью. Попробуй разберись, кто кому служит? Но и не опознать она меня не может. Выдаст. Придется раскрыться, другому она вряд ли поверит. Если вообще поверит…»
— Что ж ты все молчишь… Степанида?
Борис ощутил, как дрогнули ее руки.
— Им служишь или сама по себе?
— А ты? — еле слышно прошептала Сокольчук.
— Домой вернулся. Да, как видишь, не больно ласково встретили.
— А почему здесь, у Пташека? — В голосе у фельдшерицы ненароком прослышалась надежда. И Борис решился.
— Я приехал сегодня утром из Ковеля. Даже предположить не мог, что у вас здесь такая заваруха. Думал, давно все кончилось. — И он рассказал Сокольчук обо всех событиях дня, кроме разговора в районном отделе МГБ.
— Сама понимаешь, и здесь мне отсиживаться придется недолго, — заключил он.
— Пташек уже послал сына в банду, но я могу забрать тебя с собой, — Степанида встрепенулась от одной этой мысли. — У меня лошади, через час будешь в безопасности.
— А ты?
— Что я?
— Разве ты случайно оказалась здесь?
— Нет, — Степанида потупилась. — Пташек сказал, что нужна помощь раненому.
— Ты бывала здесь и раньше?
— Да.
— Значит, ты связана с ними?
Степанида молчала. В глазах ее стояли слезы.
— Заставили, — догадался Борис. — Ладно, потом расскажешь. А теперь давай подумаем, как выпутаться из этой истории.
— Чего проще, — Степанида кивнула на автомат. — Запрешь нас с лесником в хате, сядешь в мою повозку и айда до дому!
— Я не для этого сюда пришел.
— Что ты сделаешь в одиночку?
— Разве нас теперь не двое?
— Нет, — Степанида отрешенно замотала головой. — Они убьют тебя.
— Сведи меня с Сидором, — Борис обернулся, чтобы достать гимнастерку, и увидел в щель крыши перебегающие от дерева к дереву фигурки людей. В то же мгновение скрипучая брама чердака приоткрылась и в щель просунулась голова Пташека.
— Краснопогонники окружают хату, — испуганно проговорил он, напряженно всматриваясь в Бориса.
Степанида не пошевелилась. Пташек поднялся еще на одну ступеньку. Боярчук на всякий случай клацнул затвором автомата.
— Ты що, ты що! — Замахал на него руками лесничий. — 3 нас воны рэшэто зроблять. Их чоловик двадцать.
— Спрятаться есть где? — Боярчук осторожно приник к щели в крыши клуни. — Только быстро, они уже около забора.
— Степо, голуба, тикай до хаты. Скажешь, приехала до мэнэ от хвори лечить. — Пташек начал разгребать сено. — Тут лаз е. Тикай по нему аж до яру. А там в орешнике сховайся и жди. Потом прийдем за тобой.
— Бегите, я сам, — Боярчук начал помогать разгребать сено, незаметно отбросив гимнастерку к выходу.
— Лезь, — Пташек отыскал наконец нужную широкую доску. — Я прикидаю тэбэ сином. Скоришэ!
Скрипя зубами от боли, Борис нырнул в черноту, в дубовый сруб колодца, и, едва не сорвавшись со скользких перекладин лестницы, на ощупь начал пробираться подземным переходом.
— Здравия желаю, товарищ подполковник! — капитан Костерной застыл на пороге.
— Легок на помине, — Ченцов поднялся ему навстречу. — Присаживайся, Иван сын Петра. Я как раз думал о тебе.
— Никак разбогатею, — Костерной сел в кресло, которое жалобно заскрипело под его могучей фигурой.
— Не скажи, — покосился на кресло Ченцов. — Что у вас произошло вчера? Мне сказали, есть жертвы.
— Да, есть. Разрешите доложить все по порядку?
— Рассказывайте, Иван Петрович.
Костерной пощипал усы и, откашлявшись, начал объяснять.
После обеда, не найдя нигде старшего лейтенанта Боярчука, он выехал в Здолбицу на очередной досмотр.
Все шло как обычно. Капитан, которого в деревне уже многие знали в лицо, шел впереди патруля. Маршрут намечен заранее. Вот дом Елизаветы Швидкой. Есть не проверенные пока данные, что у нее на территории усадьбы схорон.
Дом Швидкой закрыт. На ребристых темно-коричневых дверях замок. Но Костерной знает, что это еще ни о чем не говорит. Делает знак солдатам, и те растекаются по двору. Один из них показывает капитану на легкий дымок, вьющийся из трубы летней кухни.
Точно, хозяйка в подворье, занимается стиркой. В большой плите клокочет пламя, в котле вываривается белье.
Елизавета, женщина средних лет, но отнюдь не средней полноты, прижав к белому переднику бачок, сцеживает из него сметану в глиняные крынки.
— Елизавета Павловна, здравствуйте! — громко приветствует ее Костерной.
От неожиданности та вздрагивает и проливает смета ну на земляной пол.
— А, щоб тебэ, — кричит она, но, уразумев, кто перед ней стоит, мгновенно меняет выражение лица. — Ой, лышенько мое! Чуть не пролила сметану. Напугали вы меня. Может, покушаете?
Костерной неторопливо присаживается на табурет, ставя его так, чтобы загородить собой проход к двери. Ему надо подольше поговорить с хозяйкой, чтобы тем временем солдаты спокойно сделали свое дело.
— С удовольствием выпью сметанки. Я ведь сам деревенский. Знаю толк в молоке. Только много не наливайте. Полкрыночки хватит.
