— Какой знак?
— Погляди туда, — бандеровец показал пальцем на макушку ели, что росла недалеко от схрона Сидора.
Там, на специально оголенной от хвои ветке, болтался на ветру белый лоскут материи, разорванной на узкие ленты.
— Что означает эта игрушка? — удивленно спросил Борис.
— Надо уходить отсюда, если не хочешь, чтобы тебя взяли на мушку. Вернемся на базу ночью. До этого ни один схрон тебе не откроется. Опасность где-то рядом.
— Ночью? — чуть не вскрикнул Боярчук. — А как же поезд? Когда мы успеем подготовить людей?
— Я ухожу, — бесстрастно заявил Кудлатый.
— У меня приказ!
— Приказ, — Кудлатый ткнул пальцем в знак на дереве, — оставить всем поляну. Находящимся в схронах — сидеть, как мышь в норе. До ночи, ясно?
Они вернулись в урочище, с которого утром начали подъем к базе. Съестных припасов у них не было. На голодный желудок сон не шел. Лежали злые, докуривали самокрутки Кудлатого, сквозь зубы сплевывали в траву желтую горькую слюну. Несколько раз над лесом пролетал пятнистый ПО-2. Низко, даже летчиков можно было разглядеть в открытых кабинах. И хотя знали, что с высоты видны только открытые места, все равно вжимали головы в плечи, тыкались лицами в прелую землю.
— Не нравится мне это, — ворчал Борис.
— Да уж чего хорошего, — крутил шеей Кудлатый. — Обложили. Теперь удавочку накидывают.
— Страшно, а жрать все одно хочется, — посетовал Михась.
— Между прочим, отсюда недалеко до усадьбы лесника Пташека, царство ему небесное, — встрепенулся Панас. — Только теперь там нет никого. А сказывали хлопцы: припасов лесных держал — море!
— Глядишь, в погребке чего-нибудь да осталось, — загорелся идеей Михась. — Что лежать без толку, айда сходим!
— Далеко, — заупрямился Кудлатый, но в голосе его не было твердости. — Час ходьбы, не меньше.
— Давайте мы с Михасем разведаем, — предложил Борис. — Так безопаснее будет.
Кудлатый согласился.
Так же, как утром поляну, долго осматривали они усадьбу лесника, прислушивались к каждому долетавшему с подворья звуку. Створки ворот были сорваны с петель и валялись на земле, поэтому двор хорошо просматривался. Были разнесены в щепы и ворота клуни, ветер гонял внутри постройки пыль да перья с соломой. В глубине виднелся рухнувший потолок.
Подумалось: «Отсюда началась моя лесная эпопея». Боярчук переполз к другому дереву и оглядел дом. Ставни и дверь в нем были открыты. Кое-где в окнах выбиты стекла. У крыльца догнивал труп черного кобеля, над которым роились зеленые мухи. Боярчук встал в полный рост.
— Ложись! — зашипел на него Михась.
— Кому охота падаль нюхать? — Боярчук безбоязненно шагнул к воротам. — Если бы здесь был кто, обязательно убрали бы псину. Чуешь, какой запах.
Михась осторожно, держа наготове автомат, пошел за ним.
Сначала облазили все в доме. Но солдаты, производившие здесь обыск, основательно перетряхнули имущество, забрали все сколько-нибудь ценное или съестное. Погреб под домом также был пуст, хранил только запах копченостей.
— Свети лучше, — матерясь, ощупывал его стены Михась.
— Смотри слюной не подавись, — Борис сбросил вниз зажженную тряпку. — Вылезай, поищем в леднике.
Борис помнил, что между колодцем и клуней, ближе к саду, торчал земляной холм с каменной нишей в боку и каменными ступеньками, ведущими в подземелье. Однако погребница оказалась взорванной, а ход завален камнями.
— От сволочи! — громко возмущался Михась. — Обчистили усе и опоганили!
— Видно, зря приходили, — тоже раздосадованно вздохнул Боярчук. — Наелись!
— Хло-опцы! — раздался вдруг из-под камней протяжный зов. — По-о-могите!
— Шо це за чертовщина! — схватился Михась за автомат. — А ну, балакай, курва, кто ты такой, а то гранату пульнем!
— Свой я, свой! — хрипло запричитал голос. — Я — Сирко! Сирко я!
— Адъютант Сидора? — Борис нагнулся над входом. — Ты один?
— Один. Ноги у меня перебиты. Помогите, хлопцы!
— Придется разбирать завал, — сказал Борис и послал Михася поискать в сараях лопату.
Сам вернулся в дом, где на полу заприметил погнутый шкворень, которым солдаты, наверное, взламывали половицы. Потом вдвоем они принялись долбить камни и выгребать из траншеи землю. Работали без отдыха минут тридцать пять — сорок. Наконец, вывернув пару больших камней, они протолкнули остальные вовнутрь, и в завале образовался небольшой лаз.
Зажгли связанный из соломы жгут, и Боярчук первым полез в погреб. Сирко полулежал на окровавленном тюфяке, кое-как брошенном в отсеке, где когда-то хранилась картошка. Вид его был жалок и ужасен. Лицо осунулось, в глазах болезненный лихорадочный блеск, губы опухли и потрескались — явный признак горячки. Перебитые ниже колен ноги неумело замотаны бурыми от крови тряпками.
— Ради бога, хлопцы, воды дайте, помираю! — попросил он, и по впалым щекам его покатились крупные слезы.
Борис опустился на колени, протянул раненому свою фляжку. Но руки Сирко тряслись, и не было сил дотянуться до желанной влаги. Боярчук сам напоил адъютанта. Михась тем временем старательно обшаривал лари и бочки в подвале.
— Как же ты оказался здесь? — спросил Борис у закрывшего было глаза Сирко.
— Длинная история, — с трудом ответил тот.
