Г‑н де Шатобриан работал над брошюрой «О Бонапарте и Бурбонах». Попади она в руки полиции, автору наверняка грозила бы смертная казнь. Тем не менее он вел себя с невероятным легкомыслием. Часто, уходя из дома, он забывал рукопись на столе; самое большее, на что он был способен, это спрятать ее под подушку, да и то в присутствии слуги, — а ведь этого юношу, впрочем весьма порядочного, могли подкупить. Что до меня, то я умирала от страха: поэтому стоило г‑ну де Шатобриану ступить за порог, как я бросалась к рукописи и прятала ее у себя на груди. Однажды, идя по саду Тюильри, я вдруг заметила, что рукописи при мне нет; я твердо знала, что, уходя из дома, взяла ее с собой, и поняла, что потеряла ее по дороге. Взору моему представились злополучное сочинение в руках жандармов и г‑н де Шатобриан в тюрьме; я упала без чувств посреди сада: добрые люди помогли мне подняться и отвели домой, благо жили мы неподалеку. Какую муку испытывала я, когда, поднимаясь по лестнице, разрывалась между горестным предчувствием, готовым стать уверенностью, и слабой надеждой, что я забыла брошюру дома! Перед дверью спальни мужа я снова едва не лишилась чувств; наконец я вхожу: на столе пусто; подхожу к постели, шарю под подушкой — пусто; приподнимаю подушку — и вижу свернутую в трубочку рукопись! До сих пор при одном воспоминании об этом у меня колотится сердце. В жизни своей я не испытывала подобной радости. Скажу как на духу: я не радовалась бы так сильно, даже если бы меня помиловали у подножия эшафота: ведь я узнала, что от опасности избавлено существо, чьей жизнью я дорожу сильнее, чем моей собственной».
Как безутешен был бы я, если бы хоть на мгновение причинил боль г‑же де Шатобриан!
Тем не менее мне пришлось посвятить в свою тайну типографа *: он согласился рискнуть; когда гром орудий приближался к Парижу, он забирал у меня гранки, а когда удалялся, возвращал их назад: так две недели я разыгрывал свою жизнь в орлянку.
{Продолжение описаний боевых действий в окрестностях Парижа; интриги Талейрана}
Меж тем ввиду приближения союзников граф Александр де Лаборд и г‑н Туртон, высшие чины национальной гвардии, были посланы к генералиссимусу князю фон Шварценбергу, который в русской кампании сражался на стороне Наполеона * Вечером 30 марта парижанам стала известна прокламация генералиссимуса. Она гласила: «Вот уже двадцать лет Европа утопает в крови и слезах: попытки положить конец этим бесчисленным несчастьям не имели успеха, ибо правительство, угнетающее вас, по самой своей природе чуждо миру. Парижане, положение вашего отечества вам известно: союзники обязуются сохранить ваш город в целости и сохранности. Вот чувства, с которыми к вам обращается вооруженная Европа, собравшаяся у стен вашей столицы».
Какое великолепное признание величия Франции: «К вам обращается вооруженная Европа, собравшаяся у стен вашей столицы»!
