Я стал навещать г‑жу Рекамье на улице Басс-дю-Рампар, а затем на улице Анжу. Когда встречаешь суженую, кажется, что ты никогда не расставался с нею: по Пифагору, жизнь не что иное, как припоминание. Кому не случалось оживлять в памяти мелочи, лишенные смысла для посторонних? При доме на улице Анжу был сад, в саду — беседка под липами; когда я ожидал в ней г‑жу Рекамье, сквозь листья лип пробивался луч луны: и вот мне по сей день мнится, что луч этот в моей власти и, если я вернусь на прежнее место, луна будет светить мне, как прежде. Меж тем солнечный свет, озарявший на моих глазах не одно чело, начисто изгладился из моей памяти.
В ту пору мне пришлось продать
Однако положение г‑жи Рекамье становилось все более и более стесненным, и вскоре она переселилась в Аббеи-о-Буа *.
Герцогиня д’Абрантес так описывает это место *:
«Аббеи-о-Буа со всеми своими службами, с прекрасным садом, с просторными монастырскими залами, где беззаботно играли звонкоголосые девочки и девушки всех возрастов, Аббеи-о-Буа славилось прежде только как святой дом, в котором семья может без боязни оставить дитя, средоточие своих надежд, причем славилось лишь среди матерей, которых склонности влекли по ту сторону монастырских стен. Стоило сестре Марии закрыть за вами маленькую, увенчанную аттиком дверцу, отделяющую обитель от мира, стоило вам ступить на просторный двор, взору вашему открывалась земля не просто ничья, но земля чужая.
Нынче все переменилось: название Аббеи-о-Буа широко известно, слава его распространилась во всех сословиях. Женщина, впервые приказывающая своему кучеру: «В Аббеи-о-Буа!» — может быть уверена, что он знает дорогу и не собьется с пути….
В чем же причина столь неоспоримой и столь стремительно возникшей славы? Видите два небольших окошка на самом верху, под крышей, над широкими окнами парадной лестницы? Это окошки одной из самых маленьких комнаток аббатства. Но в этой-то маленькой комнатке и родилась слава
Что сделал Кудер, когда узнал, что ему грозит смерть на эшафоте?[107] «Ступай к г‑же Рекамье, — сказал он своему брату, навещавшему его в темнице, — скажи ей, что я невиновен перед Богом… она поймет…» — и Кудер остался жив. Милосердная г‑жа Рекамье взяла себе в помощники человека, наделенного в равной мере талантом и добротой: г‑н Балланш хлопотал вместе с нею, и сообща они отняли жертву у палача.
Исследователю человеческого духа это показалось бы почти чудом: женщина, снискавшая европейскую, если не мировую славу, нашла покойное убежище в этой маленькой келье. Обычно свет скоро забывает людей, переставших приглашать гостей к своему пиршественному столу; иначе случилось с той, что и прежде, в пору своего благоденствия, внимательнее вслушивалась в жалобы, нежели в крики радости. Маленькая комнатка на четвертом этаже Аббеи-о-Буа всегда была открыта не только для друзей г‑жи Рекамье; те же самые чужестранцы, что прежде искали, как милости, приглашений в изящный особняк в квартале Шоссе-д’Антен, теперь почитали за такую же честь получить дозволение подняться по лестнице Аббеи-о-Буа, словно какая-нибудь фея, коснувшись ступеней волшебной палочкой, сделала подъем не столь крутым. В Аббеи взорам гостей представало зрелище едва ли не более удивительное, чем любая из парижских достопримечательностей; мирная и едва ли не дружеская беседа людей самых разных убеждений, которые, собравшись в комнате шириной десять и длиной двадцать футов, забыли о своих распрях. Виконт де Шатобриан рассказывал Бенжамену Констану о чудесных диковинах Америки. Матье де Монморанси со свойственной ему одному общежитель-ностью, с той рыцарственной вежливостью, что отличает всех носящих это имя, слушал шведскую королеву г‑жу Бернадот, и лицо его выражало такую же почтительность, как если бы перед ним была сестра Аделаиды Савойской, дочери Умбера Белорукого, вышедшей после смерти своего первого супруга за одного из Монморанси. Потомок древних феодалов не позволял себе ни единого резкого слова по адресу людей либерального века.
Герцогиня из Сен-Жерменского предместья приветливо беседовала с сидящей рядом с нею на диване герцогиней времен Империи; в этой бесподобной келье никто не бывал лишним. Я впервые навестила г‑жу Рекамье в Аббеи, возвратившись в Париж после долгого отсутствия. Мне нужно было попросить ее об одной услуге, и я не сомневалась, что она мне поможет. От общих друзей я знала, как велико ее мужество, но самой мне мужество изменило, когда я увидела, что в каморке под крышей жизнь ее течет так же мирно и покойно, как в позолоченных гостиных на улице Монблан.
