Замогильные записки полностью

Монтень, прибывший в Рим спустя сорок четыре года после Рабле, обнаружил на берегу Тибра сады и огороды; он сообщает, что 16 марта тут уже цветут розы и поспели артишоки. Церкви показались ему голыми, он не нашел в них ни статуй святых, ни фресок и счел их менее красивыми и нарядными, нежели французские храмы. Монтень привык к мрачным обширностям наших готических соборов; он несколько раз упоминает собор Святого Петра, но не описывает его; он либо притворялся нечувствительным и равнодушным к изящным искусствам, либо в самом деле был таковым. Глазам Монтеня предстало столько шедевров, но память не подсказала ему ни одного именй; он не вспомнил ни о Рафаэле, ни о Микеланджело, со смерти которого не прошло еще и шестнадцати лет.

Впрочем, в те времена никто еще не задумывался всерьез о сущности изобразительного искусства и о философическом влиянии гениев, двигавших его вперед либо ему покровительствовавших. Время творит с людьми то же, что пространство — с памятниками; и те и другие можно оценить как следует лишь на расстоянии, со специально выбранной точки; станьте слишком близко или слишком далеко — и вы ничего не увидите.

Автор «Опытов» искал в Риме лишь Рим древний: «Детища Рима-ублюдка, лепящиеся нынче к здешним лачугам, способны, разумеется, привести в восхищение людей нашего века, мне же приводят они на память воробьиные и вороньи гнезда под кровлей французских храмов, недавно разрушенных гугенотами».

Каков же был в представлении Монтеня древний Рим, если собор Святого Петра казался ему воробьиным гнездом, прилепившимся к стенам Колизея?

Новоявленный римский гражданин, пожалованный в это звание буллой 1581 года от Рождества Христова, сообщает, что римлянки, в отличие от француженок, не носят масок; они блистают жемчугами и прочими драгоценностями, но пояс завязывают совсем свободно, словно все они на сносях. Мужчины ходят в черном, и, «будь он герцог, граф или маркиз, вид у римлянина подлый».

Не удивительно ли: Святой Иероним также говорит, что у всех римлянок походка беременных: «solutis genibus fractus incessus — неровным шагом, на полусогнутых ногах?»

Почти каждый день, выходя из Ангельских ворот, я вижу на берегу Тибра домишко с закопченной французской вывеской, на которой нарисован медведь: по приезде в Рим Мишель, сеньор де Монтень, поселился здесь, неподалеку от больницы, служившей пристанищем бедному безумцу *, человеку, проникнутому чистейшей древней поэзией, которого Монтень посетил в феррарском узилище, ощутив притом скорее горечь, нежели сострадание.

Наступило XVII столетие, и одним из достопамятных его событий стало посещение в 1638 году католического Рима величайшим протестантским поэтом и глубочайшим мыслителем той эпохи *. Опершись о крест, держа в руках оба Завета, видя за собою греховные поколения, изгнанные из рая, а перед собою поколения, чьи грехи искупил тот, кто молился в Гефсиманском саду, столица Папской области вопрошала младого еретика: «Чего домогаешься ты от твоей старой матери?»

Римлянка Леонора вскружила голову Мильтону *. Заметил ли кто-нибудь, что та же Леонора упомянута в «Записках» г‑жи де Моттвиль, в описании концертов у кардинала Мазарини?

Аббат Арно побывал в Риме после Мильтона. Этот аббат, прежде носивший шпагу, поведал нам историю, любопытную именем одного из ее участников и живым воспроизведением нравов куртизанок. Герой сего преданья, герцог Де Гиз, правнук Меченого, отправился искать счастья в Неаполь и в 1647 году оказался проездом в Риме: здесь он свел знакомство с некоей Ниной Баркаролой. Мэзон-Бланш, секретарь г‑на Деэ, французского посла в Константинополе, вознамерился отбить красавицу у герцога де Гиза. Он дорого поплатился за свою дерзость: Нину подменили отвратительной старухой (дело происходило ночью, в комнате без света). «Если одна сторона ответила веселым смехом, другая была, как нетрудно догадаться, сильно смущена, — говорит Арно.— С превеликим трудом вырвавшись из объятий своей богини, Адонис неодетым пустился наутек».

Кардинал де Рец умолчал о римских нравах. Мне больше по душе малыш Куланж с его впечатлениями 1656 и 1689 годов: он славит виноградники и сады, одни названия которых пьянят душу.

Прогуливаясь в направлении Порта Пиа, я встречаю почти всех героев Куланжа; героев? Нет! их внуков и внучек.

Г‑жа де Севинье получает стихи Куланжа и отвечает ему из замка Роше, затерянного в глубине моей бедной Бретани, в десяти лье от Комбурга: «Как печален мой адрес сравнительно с вашим, любезный кузен!, Такой отшельнице, как я, пристал этот адрес, но тому, чья путеводная звезда блуждает без устали, пристало выводить на письме слово Рим. Вы правы: хотя избаловать судьба вас не успела, она частенько жаловала вас!!!» *