— Это твое право. Хотя любое незнание рождает предрассудки.
— Пусть у меня будут предрассудки. Они мне не мешают жить. Коленька, не обижайся, — дотронулась Майя до его руки. — Мне будет грустно и будет тебя не хватать, если ты уйдешь в монастырь. По большому счету, кроме тебя, у меня нет близких людей.
— А отец?
— У него своя жизнь. Тем более он собирается снова жениться. Ему не до своих детей. Скажи, а зачем ты пришел ко мне?
Николай удивленно посмотрел на сестру.
— Захотелось поговорить.
— Нет, тут есть еще что-то. Не хочешь, не говори.
— Но это правда. Меня с невероятной силой потянуло с кем-то пообщаться. Я пришел к своей родной сестре.
— Вряд ли смогу тебе помочь.
— Почему?
— Мы слишком разные. Я полностью поглощена земной жизнью, я думаю о деньгах, о детях, о мужчинах. Без этого я не представляю своего существования. А все другое мне по большому счету по барабану. А ты решил от всего отречься. Что я могу в этом случае тебе сказать?
— Ты мне уже немало сказала.
— Да? — удивилась Майя. — Не заметила.
— А тебе и не обязательно замечать. Главное, что я заметил.
— Тогда я рада, если оказалась для тебя полезной.
— Более чем. — Николай встал. — Спасибо, Майя, возможно, ты мне даже помогла. Хотя пока не знаю. Мне кажется, что я сейчас вообще ничего не знаю.
Майя недоверчиво посмотрела на брата. Тот кивнул головой и вышел.
— Феликс, меня тревожит твоя первая жена, — произнесла Мария.
Каманин оторвался от компьютера и посмотрел на нее.
— О чем ты?
— О психическом состоянии Анастасии. Оно явно не совсем адекватно. Я плохо разбираюсь в психиатрии, но я вижу, что ее реакции не совсем нормальные. Она пыталась исполосовать ножом твой портрет. Сейчас портрет, потом тебя. Ты этого не боишься?
— Ничего нельзя исключить. Но что я могу поделать. Хотя самое страшное не то, что люди теряют разум, а то, что они его совсем не имеют. Но при этом претендуют на то, что он у них есть. Вот подлинная беда.
— Феликс, я понимаю, о чем ты, но сейчас речь совсем о другом. Я ее боюсь, приступ может случиться в любой момент. И что тогда произойдет, абсолютно непредсказуемо. Достаточно вспомнить ее маниакальную любовь к тебе в течение всей жизни. Разве это нормально?
— Считаешь, что меня нельзя любить всю жизнь, — улыбнулся Каманин.
— Если кого-то любить всю жизнь, так только тебя. Это я поняла едва ли не после первого с тобой разговора. Но у нее вовсе не любовь.
— А что же?
— Это больше похоже на маниакальную привязанность. Она вбила ее в голову и больше ничего не хочет знать. Именно на этом люди способны свихнуться.
— Я сейчас вспомнил: я не застал в живых ее отца Владимира Ивановича. Он был известным ученым-лингвистом. Но однажды она проговорилась, хотя всегда это скрывала: он закончил свои дни в сумасшедшем доме. Подробностей я не знаю, она их тщательно оберегала от посторонних, даже от меня. Но факт остается фактом. Надо поговорить с Антоном, пока не поздно следует принять профилактические меры.
— С Антоном я говорила, он не желает об этом слушать. Но почему я затеяла этот разговор.
— Почему? — вопрошающе посмотрел на Марию Каманин.
— Потому что по-настоящему меня беспокоит не Анастасия. Она уже пожилая, даже если с ней что-то такое и случится, не так страшно. А вот твой сын…
— Что ты имеешь в виду?
— Во-первых, это его жуткое пристрастие к еде, оно носит больной характер. Это на самом деле ненормальность. Во-вторых, ты заметил, какой у него взгляд?
— Взгляд, как взгляд.
— Не совсем, — покачала головой Мария. — Точнее, когда он в нормальном состоянии, то взгляд обычный. Но едва он выходит из себя, в его глазах загорается что-то неистовое. Может, это не совсем то слово, но другого не подберу. Иногда мне кажется, что он едва сдерживает себя, и готов броситься на любого, кто с ним не согласен или кто ему мешает. Особенно в этом плане меня беспокоит Ростислав, Антон его явно ненавидит. А они живут в одном номере.
— Полагаешь, Ростиславу угрожает опасность?
— Могу только предполагать. Люди и без того плохо контролируют свои поступки, а уж те, у кого есть разного рода отклонения или фобии, тем более. В больнице я этого навидалась. А после того, как ты сообщил про его дедушку, боюсь еще сильней. Наследственность в этом вопросе многое значит.
Каманин выключил компьютер. Несколько мгновений он сидел молча.
— То, что ты говоришь, похожа на правду. Но я не представляю, что мне делать в такой ситуации. Антон меня слушать не будет. Он смертельно на меня обижен после моего отказа. А поместить Настю в психушку у меня нет никаких возможностей, я ей давно никто. Антону же на мать глубоко плевать. Он исключительно заботится только о своей особе. Даже до собственных детей по большому счету ему нет дела. Можно разве переселить Ростислава. Вот только куда, нет ни одной свободной комнаты.
— Да хоть в каминный зал. Поставим там кровать, пусть спит. А день можно проводить и на свежем воздухе, даже полезней для здоровья.
