— Я все прекрасно понимаю, я давно не мальчик. Но я не могу видеть этих людей, наблюдать за тем, во что они превращают страну и народ. Это и есть тот смысл, который я искал многие годы. Точнее, я нашел его давно, но боялся себе в нем признаться.
— А теперь? — тихо спросила Эмма Витольдовна.
Ростислав бросил взгляд на портрет отца.
— Теперь я решил все окончательно и бесповоротно. И никто меня не отговорит.
— Это из-за Антона? Хотя он твой брат, но он просто омерзителен во всех своих проявлениях.
— Нет, — покачал головой Ростислав. — Что Антон? Он полагает, что находится на самом верху, но на самом деле, он мелкая сошка. Да и не в конкретных людях дело.
— В чем же, если не в них?
— В самой системе. А люди только встраиваются в нее. Будет лучшая система, они станут встраиваться в нее. И вести себя будут по-другому. Тот же самый Антон… У него же одна задача — приспособиться и вписаться. И больше в его душе по большому счету ничего нет. И такие люди без души нами правят. Как ты думаешь, это можно терпеть?
— Но ведь подавляющее большинство терпит.
— Терпит, — признал Ростислав. — Но это не аргумент, чтобы и я терпел. И без того долго это делал.
— Ты надолго лишил меня спокойствия, Ростик. А о детях подумал?
— Дети поживут за границей. Так будет всем спокойней. А за то, что лишил тебя спокойствия, извини. Но ничего изменить не в состоянии.
— Каждый сделал сейчас по важному признанию, — грустно констатировала Эмма Витольдовна. — Мне понадобилась разрядка от постоянного поиска смысла, а тебе — поставить все на кон, чтобы его найти. Я мать, ты мой сын, но мы такие разные. Словно глядим в противоположные стороны.
Владислав прижался лицом ко лбу матери.
— Ничего мы не разные, мы даже очень похожи друг на друга. Просто у нас разные фазы жизни. И все будет хорошо.
— Не будет, Ростик. Я, как астролог, это знаю из надежных источников, — вздохнула Эмма Витольдовна. — Пообещай, что не станешь лезть на рожон.
— По возможности не буду. А теперь пойду. До начала юбилея меньше часа.
Машина въехала на территорию замка и остановилась возле здания. Из нее вышел Кшиштоф Варшевицкий, внимательно осмотрел все вокруг. Довольно долго разглядывал возвышающую перед ним каменную громаду. Затем нетерпеливо посмотрел на вход, но пока что-то никто не торопился выходить ему на встречу.
Каманин поспешно одевался у себя в номере.
— Что ты так нервничаешь? — спросила Мария.
— Я не нервничаю, просто я помню, что он не любит ждать. Неудобно, человек приехал, а его никто не встречает.
— Мог бы позвонить хотя бы минут за десять, что подъезжает, — проворчала Мария.
— Не тот статус. Ладно, пойдем встречать современного классика.
Мужчины шли на встречу друг другу. Остановились в полуметре, обменялись внимательными и отчасти настороженными взглядами, затем пожали руки.
— Здравствуй, Кшиштоф. Спасибо, что приехал.
— Здравствуй, Феликс. Мне очень приятно оказаться на твоем юбилее. Прости, что так получилось, что я сам напросился.
Варшевицкий говорил по-русски правильно, но с сильным польским акцентом. Каманин вспомнил, что в свое время тот учился в Москве. И когда-то этим сильно гордился. Но пришли другие времена, и писатель старался упоминать об этом по возможности реже.
— Значит, так было нужно, Кшиштоф.
— Не знаешь, кому, Феликс?
— А это уже не столь важно, для нас главное — исполнить предназначенное. Все остальное — ненужные детали.
— Узнаю твои парадоксы, — как-то не очень искреннее улыбнулся Варшевицкий.
— А это не парадоксы. Впрочем, сейчас давай о другом. Пойдем в замок, ты устал с дороги, напою тебя кофе.
— За кофе большое спасибо, мечтал о нем весь путь в твой замок. С удовольствием выпью.
— Но прежде хочу познакомить тебя с Марией. Она без пяти минут моя жена.
Варшевицкий бросил на женщину изучающий взгляд.
— Очень приятно, пани Мария. У Феликса всегда были самые красивые женщины. И я ему сильно в этом завидовал. — Писатель галантно поцеловал ей руку.
— Я к таким не отношусь, — улыбнулась Мария.
Варшевицкий и Каманин расположились на террасе. Официантка принесла им кофе.
— Когда я узнал, что ты приобрел замок в Польше, я был сильно удивлен. Не ждал от тебя такого поступка, — произнес Варшевицкий.
— Не стоит искать большого смысла в нем. Случайно увидел объявление и подумал: а почему не купить. Тем более, Польша не чужая мне страна, я здесь прожил несколько лет.
— Но ты не самым лучшим образом к ней относился, Феликс. Разве не так?
— Я негативно относился к отрицательным сторонам польской жизни и польского характера. Но не к самой стране и не к полякам.
— Если не считать твоего резко отрицательного отношения к нашей приверженности к католицизму. Помнится, мы чуть не дрались.
— Я и сейчас такого же мнения, — пожал плечами Каманин. — Католицизм — это особый вид польского проклятия. Он мешает вашему развитию, оглупляет нацию, сдерживает ее творческие силы. А главное он кардинально искажает взгляд на мир.
— Значит, ты все же признаешь свое отрицательное отношение к некоторым аспектам нашей жизни.
— Мы уже спорили об этом в свое время, не хочется начинать все сначала.
