Они никогда не употребляли грубых слов по отношению к профессии матери, они никогда не говорили «заниматься сексом за деньги», «продавать свое тело» и так далее. «Обслуживать клиента» или просто «работать», как будто слова могли изменить суть безнадежной профессии, которой приходилось заниматься их матери.
Эвелин посмотрела на наручные часы. Они едва держались на запястье при помощи полусгнившего кожаного ремешка. Какое-то время она молчала, понимая, что меньше всего на свете Габриэль сейчас хочет разговаривать, но в итоге все-таки произнесла:
– Вообще-то она не выходила из своей комнаты около четырех часов. Она обслужила двоих. Мне кажется, я слышала, как они вышли, а потом я заснула…
– Может, к ней зашел кто-то еще?
Эвелин покачала головой.
– Понятия не имею… Ты же знаешь, как я сплю, меня и громом не разбудишь. Что если она просто решила отдохнуть… там?
– Нет. Она никогда не остается там дольше, чем требует работа.
Габриэль поднялся и осторожно подошел к двери в смежную комнату.
– Мам?
Де ла Кастри громко постучал, ожидая, что Катрин вот-вот ответит на зов любимого сына и побежит открывать. Он уже успел представить ее уставшее, но все еще такое прекрасное лицо, запах дешевых духов, иссиня-черные волосы (такие же, как у него), волной ниспадающие на плечи и спину…
Но ответом на его стук была лишь мертвая тишина.
Эвелин застыла возле его плеча, и де ла Кастри постучал еще раз. По мере того как тревога нарастала, он колотил в дверь все сильнее, пока просто не вышиб ее ногой.
Мать лежала мертвая на кровати с окровавленным ножом в груди.
Минуты растянулись на десятилетия. Боль потери была столь ошеломляюще сильной и глубокой, что Габриэль в итоге плохо запомнил этот день. Он не понимал, как такое вообще могло случиться с ним, но это случилось. Он только помнил, как забрал сестру с собой на улицу. Прочь из этого места в холод, голод и полную нищету. И больше они сюда не возвращались.
Они находились в зловонном подвале старого дома в центре Петербурга, где повсюду сновали крысы, а дальние углы помещения скрывали в темноте кривые линии ржавых труб. Влажный воздух даже дыхание превращал в борьбу, а под ногами непрестанно хлюпала темно-зеленая жижа. Два дня назад вместе с Эвви Габриэль нашел относительно сухой островок посреди этого отвратительного моря грязи, и там, возле обшарпанной стены, они с тех пор проводили вечера, перебирая подобранные на помойке вещи, деля между собой гнилые объедки.
Габриэль чувствовал себя плохо. Болело сердце, и в последнее время он слишком уж часто стал допускать мысль, что если бы не сестра, то он уже давно покончил бы с собой. Мать рассказывала, что в их семье подобное встречалось довольно часто. Рождавшиеся в их роду мужчины через одного умирали рано: кто от болезней, а кто накладывал на себя руки. Мелуар обладал отменным здоровьем, чего нельзя было сказать о Габриэле и его дедушке – отце его матери, Безумном Герцоге и Верховном Правителе мира, существовавшего до Великого Взрыва.
Де ла Кастри горько усмехнулся. Как же эти громкие слова не вязались с подвалом, где они находились, с его грязной одеждой и исколотой шприцом тощей рукой! Он не принадлежал этому миру.
Мысли о матери в скором времени заставили Габриэля вытащить из-за батареи старый альбом в черном кожаном переплете с миниатюрными портретами членов семьи – все, что осталось им в память о некогда могущественном роде, конечно, если не считать перстня на пальце Габриэля. Но, как и всегда, когда он открывал альбом, мысли путались, и де ла Кастри начинал перелистывать его без цели. Возможно, он зря вспомнил о нем в последний момент и захватил с собой. Возможно, ему стоило оставить эту реликвию в борделе вместе с телом Катрин…
Они даже не смогли проститься с ней как следует… На сцене и на подиуме он мог не бояться разоблачения. Грим спасал его от многих проблем. Но в реальной жизни Служителям хватило бы одного взгляда на Габриэля, чтобы понять, с кем они имеют дело.
Де ла Кастри чувствовал, что сознание вновь пытается ускользнуть от него, убежать, унестись вдаль, как вода сквозь пальцы. Глаза уже закрывались, когда ветхая дверь в подвал содрогнулась под градом ударов.
– Откройте! Именем Нового Правительства!
Габриэль вскочил. Эвелин была уже на ногах и испуганно переводила взгляд с двери на брата. Все самые страшные опасения мужчины подтвердились. Их могли выследить, жильцы дома могли сдать их. В этом мире ненавидели бедняков, портивших облик заново отстраивающегося города.
– Именем Нового Правительства, откройте!
И снова удар. Дверь опасно прогнулась, но все же выдержала. Мешкать не стоило. Габриэль схватил сестру за руку и потянул ее за дверь, там было достаточно места для двоих. В кромешной темноте подвала у Служителей не было ни единого шанса увидеть их, пока свет не будет включен. Де ла Кастри знал, что у него с сестрой будет достаточно времени, чтобы выскользнуть наружу, пока Служители будут искать выключатель, но на всякий случай все-таки подхватил с пола старую доску, утыканную ржавыми гвоздями.
