Щуквол пытался убедить себя в том, что совершенные им непростительные промахи никто не видел; никто не видел, сколь поразительно быстро и уверенно действовал Баркентин в, казалось бы, полностью проигрышной для себя ситуации. Никто не видел позорной нерасторопности Щуквола, его престиж ни в чьих – кроме своих собственных – глазах не упал; и все же прежней уверенности в себе – хотя Щуквол пока и не подозревал этого – у него уже не было.
Не слишком ли высокую цену он заплатил? Но даже из своих ожогов он извлечет новое для себя преимущество! О, он снискает славу своей храбростью и самопожертвованием – он представит дело так, будто он пытался спасти старика, и чем страшнее были его, Щуквола, ожоги, тем больше они подчеркивали его невероятную смелость! Его престиж никак не пострадает, а наоборот – возрастет, а Баркентин, покоящийся с забитой тиной ртом на дне рва, уже никому ничего не расскажет.
Но перемена в Щукволе все-таки произошла – когда приблизительно через час Щуквола, незаметно для себя забывшегося сном, разбудили какие-то звуки и, открыв глаза, он обнаружил, что в камине горит огонь, он сильно вздрогнул и издал крик испуга, а забинтованные руки его, лежащие вдоль тела, сильно задрожали.
Щуквол долго не мог успокоить эту дрожь тела и рук. Он испытал нечто такое, чего ранее не испытывал никогда – страх. Его охватил страх! Щуквол боролся с этим незнакомым ему чувством, используя все запасы своей несомненной храбрости. Наконец он успокоился и снова провалился в сон, который на этот раз оказался беспокойным. Проснувшись, он, даже не открывая глаз, почувствовал, что в комнате уже не один.
У кровати Щуквола стоял Доктор Хламслив. Повернувшись спиной к Щукволу и слегка наклонив набок голову, он смотрел на видневшуюся в окне башню и бегущие как тени облака. А все-таки это было утро, а не вечер!
Щуквол открыл глаза, но, увидев Хламслива, тут же закрыл их снова. Ему понадобилось всего несколько мгновений, чтобы решить, что ему нужно делать, и он поворочал головой на подушке, словно одолеваемый тяжелыми снами.
– Я пытался спасти вас… – пробормотал Щуквол. – О Хранитель, я пытался спасти вас!..
Щуквол замолчал и издал стон.
Хламслив повернулся на каблуках и взглянул на больного. На его странном, словно вырубленном умелой рукой из мрамора, лице не было его обычного насмешливого выражения. Губы у него были поджаты, вид весьма суров.
– Кого вы пытались спасти? – очень резко и быстро спросил Хламслив, словно надеясь вырвать невольное признание у спящего человека.
Но Щуквол издал лишь неясный горловой звук, а потом уже более четким голосом добавил:
– Я пытался… я пытался…
Щуквол снова поворочал головой на подушке так, словно собственные слова разбудили его, и открыл глаза.
Несколько мгновений он невидящим взором смотрел перед собой, а потом тихо сказал:
– Доктор Хламслив, я не смог удержать его… Хламслив, ничего не отвечая, взял Щуквола за руку, измерил пульс, послушал его сердце и лишь затем произнес:
– Вы мне расскажете обо всем завтра.
– Доктор Хламслив, мне бы хотелось рассказать вам все прямо сейчас. Я слаб, я могу только шептать, но я знаю, где находится Баркентин. Он мертв, он лежит на дне рва.
– А как он туда попал, господин Щуквол?
– Я вам все расскажу… – Щуквол поднял глаза на Хламслива. О, как он ненавидел этого человека, ненавидел жгучей ненавистью; казалось, его ненависть ко всем вокруг разгорелась при воспоминании о Баркентине еще сильнее. Но голос Щуквола оставался при этом достаточно кротким и смиренным.
– Я все расскажу вам, – повторил Щуквол шепотом. – Я вам расскажу все, что знаю.
Он уронил голову на подушку и закрыл глаза.
– Вчера… или, может быть, неделю назад… или месяц назад – я не знаю, сколько времени я пролежал здесь без сознания, – я зашел в комнату Баркентина… Было около восьми часов вечера… Обычно я приходил к нему именно в это время. Баркентин всегда давал мне в этот час указания на следующий день… Он сидел в своем кресле на высоких ножках… В тот момент, когда я входил, он зажигал свечу. Не знаю почему, но он вздрогнул, словно мое появление испугало его… Он выругал меня – но в его словах, несмотря на всю раздражительность, не было настоящей злости – и снова повернулся к столу… Наверное, он забыл, что прямо перед ним в подсвечнике стоит зажженная свеча, и его борода на какое-то мгновение оказалась прямо над огоньком свечи. И она тут же загорелась! Я бросился к нему, но его волосы, его одежда на плечах уже пылали. В комнате не было ни занавесей, ни половиков, с помощью которых можно было сбить пламя. Не было и воды. И тогда я стал сбивать пламя руками. Но огонь не уменьшался, а усиливался… Наверное, от боли и растерянности он ухватился за меня, и моя одежда тоже загорелась…
Зрачки Щуквола расширились, и хотя рассказ его сильно отклонялся от истины, он слишком хорошо помнил неразжимаемую хватку рук Баркентина; Щуквола бросило в пот, и это придавало его словам ужасную достоверность.
