Это прежнее обращение мгновенно успокоило леди Изабель: она Даже перестала плакать и, взглянув на Джойс, попятилась назад, словно ее взору явилось нечто ужасное.
— Миледи, позвольте мне отвести вас в вашу комнату. М-р Карлайл уже вернулся: скоро он поднимется сюда со своей женой. Только представьте, что будет, если они узнают, кто вы на самом деле. Пойдемте, ради Бога.
— Как вы узнали меня? — глухим голосом спросила леди Изабель.
— Миледи, это было в ту ночь, когда поднялась ложная тревога из-за пожара. Я близко подошла к вам, чтобы взять мастера Арчибальда из ваших рук и, клянусь, чуть не потеряла сознание! Мне показалось, что я увидела призрак, призрак моей покойной миледи. Я забыла обо всем, кроме того, что вы, мадам Вин, стоите передо мной. Вы были не загримированы, лунный свет падал на ваше лицо, и я, после нескольких страшных мгновений, поняла ужасную правду: вы — живая леди Изабель. Миледи, пойдемте же, пока не пришел м-р Карлайл.
Бедная Изабель в ужасе опустилась на колени.
— Ах, Джойс, сжальтесь надо мной, не выдавайте меня! Я уеду, честное слово, уеду! Не выдавайте меня, пока я здесь.
— Миледи, меня вам нечего бояться. Я никому не выдала этой тайны. Я храню ее с самого апреля. Не знаю, как я вынесла это. Я не ведала покоя ни днем, ни ночью. Подумать только, что случится, если об этом узнают м-р и миссис Карлайл! Право же, миледи: вы не должны были приезжать сюда!
— Джойс, — глухо ответила Изабель, подняв изможденное лицо. — Я не могла без моих детей. Неужели вы думаете, что я недостаточно наказана за мое пребывание здесь? Видеть его — моего мужа — супругом другой женщины! Это убивает меня!
— Ах, миледи, пойдемте! Я слышу его шаги.
То уговорами, то силой Джойс удалось привести леди Изабель в ее комнату, где она и оставила свою бывшую хозяйку.
М-р Карлайл в это время уже входил в комнату сына. Джойс бросилась к двери. Лицо ее побледнело от страха и волнения; она дрожала так же, как бедный Уильям некоторое время назад.
— Джойс, — изумленно воскликнул м-р Карлайл. — Что с вами?
— Сэр, мастер… — задыхаясь, выговорила она. — Приготовьтесь: мастер Уильям… мастер Уильям…
— Только не это! Ведь он же не умер?!
— Увы, сэр.
М-р Карлайл вошел в комнату, но, не успев дойти до кровати сына, вернулся к двери и закрыл ее на задвижку. На подушке лежало белое, исхудавшее лицо его ребенка, наконец нашедшего успокоение.
— Мальчик, мальчик мой! О, Господи! — благоговейно воскликнул он. — Прими же это дитя так же, как раньше принял его несчастную мать. Да успокоится его душа во Христе!
На похороны Уильяма Карлайла приехал лорд Маунт-Северн с сыном. Уилсон оказалась права в своих предположениях относительно места захоронения. Мальчика похоронили в фамильном склепе Карлайлов, а скульптор получил заказ: высечь на мраморной плите в церкви еще одну надпись; «Уильям Вейн Карлайл, старший сын Арчибальда Карлайла из Ист-Линна». Среди тех, кто пришел на похороны, один человек привлекал большее внимание, нежели все остальные. Это был Ричард Хэйр-младший.
Леди Изабель болела душой и телом. Она не выходила из комнаты; Джойс ухаживала за ней. Все домочадцы сочли причиной болезни обыкновенное переутомление, поскольку она долго ухаживала за мастером Уильямом. Она даже не захотела показаться врачу. Теперь Изабель думала лишь о том, как уехать из Ист-Линна, где ей совсем ни к чему было бы умереть — а ведь она знала, что смерть идет к ней, и ни один смертный не в силах отвратить ее приход. Теперь ее гораздо меньше страшила перспектива разоблачения: во всяком случае, последствия не казались такими страшными, как раньше. Когда человек стоит на краю могилы, любые страхи и надежды из этого мира отступают, и его волнует лишь то, что произойдет в другом, лучшем мире.
Вернувшись в Ист-Линн, леди Изабель решилась на отчаянный поступок, но вскоре обнаружила, что у нее не хватает для этого ни моральных, ни физических сил. Слишком полагаясь на разительные перемены в своей наружности, которые делали почти невозможным ее разоблачение, она вступила на опасный путь самообмана. Что бы ни говорилось, нельзя изгнать человеческие страсти из живого человеческого сердца. Их можно подавлять и сдерживать, но не искоренить полностью. Даже лучшие люди, достигшие истинной святости, вынуждены постоянно молиться, чтобы не допустить греховных помыслов и страстей. Вся жизнь такого человека проходит в самонаблюдении; он должен молиться утром, днем и вечером, что практически невозможно. Один из наших величайших богословов, немощный и убеленный сединами, сказал в памятной проповеди, которую произнес в Уорчестерском соборе, что даже у праведного человека вся жизнь — цепочка прегрешений и раскаяний. И он прав. Человеческие страсти приходят в этот мир вместе с нами, а исчезают лишь тогда, когда мы прощаемся с ним навеки.
