Мне моя новая работа нравилась даже еще больше, чем новый адрес. Меня начали каждый день приглашать на мероприятия: открытия выставок в галереях, благотворительные балы, кинопремьеры, выходы книг и на обеды в залах с мраморными полами. Я встречалась с владельцами строительных компаний, адвокатами, наследницами, агентами по продаже недвижимости, дизайнерами одежды, профессиональными баскетбольными игроками, фотографами, кинопродюсерами и телекорреспондентами. Я встречала людей, которые владели целыми коллекциями домов и тратили на ужин в ресторане больше, чем стоил дом 93 на Литтл Хобарт Стрит.
Основательно или безосновательно я считала, что, если эти люди узнают, кто мои родители, мне будет невозможно сохранить свою работу, поэтому я избегала обсуждения этой темы, а когда это было невозможно, я откровенно врала.
Через год после того, как начала писать колонку, я сидела в набитом людьми ресторане за столом напротив элегантной и стареющей женщины в шелковом тюрбане, которая составляла Международный список самых хорошо одетых людей.
«Из каких ты краев, Жаннетт?» – спросила она.
«Из Западной Виргинии».
«А откуда именно?»
«Из Уэлча».
«Как интересно. А чем славится Уэлч?»
«Угледобычей».
Она спрашивала меня и рассматривала, как была одета, оценивала ткань и все, что на мне было, а также мой вкус.
«Твоя семья владеет шахтами?»
«Нет».
«А что делают твои родители?»
«Мама – художник».
«А твой отец?»
«Предприниматель».
«А чем он занимается?»
Я глубоко вдохнула. «Он развивает технологию более эффективного использования низкокачественного угля с содержанием битума».
«И родители живут в Западной Виргинии?»
Я решилась – врать, так врать. «Им там очень нравится, – ответила я. – У них прекрасный старый дом на горе с прекрасным видом на реку. Они занимаются домом».
Моя жизнь с Эриком была спокойной и предсказуемой. Мне это очень нравилось, и через четыре года после моего въезда в его квартиру мы поженились. Сразу после свадьбы в Аризоне умер мамин брат и мой дядя Джим. Мама пришла ко мне, чтобы сообщить эту новость и попросить одолжения. «Нам надо купить землю Джима», – просила она.
Мама с дядей пополам унаследовали от своего отца землю в Западном Техасе. Когда мы росли, мама очень туманно отзывалась о том, какого размера та земля и сколько она стоит и у меня сложилось ощущение, что это несколько сотен акров где-то в глухой пустыне вдалеке от дорог.
«Нам надо сохранить для семьи эту землю, – говорила мама. – Из сентиментальных соображений».
«Давай узнаем, можно ли ее купить, – ответила я. – А сколько она стоит?»
«Ты можешь у мужа занять деньги».
«У меня самой есть немного денег, – отвечала я. – Так сколько она стоит?» Я где-то читала, что труднодоступные территории в Техасе шли по несколько сотен долларов за акр.
«Ты же можешь занять у Эрика?»
«Сколько стоит?»
«Миллион долларов».
«Что?»
«Миллион долларов».
«Но у дяди Джима было ровно столько же земли, сколько и у тебя, – я начала говорить медленно, чтобы точно понимать последствия того, что мне мама только что сказала. – Ты же получила по завещанию половину дедушкиной земли?»
«Более или менее», – ответила мама.
«Если земля дяди Джима стоит миллион долларов, значит, и твоя земля стоит миллион долларов».
«Не знаю».
«Как это не знаешь? Размер-то одинаковый».
«Я не знаю, сколько она стоит, потому что я ее ни разу не оценивала. Я ее ни в коем случае не хотела продавать. Мой отец научил меня никогда не продавать землю. И именно поэтому мы должны купить землю дяди Джима. Нам ее надо оставить в семье».
«Так значит, твоя земля стоит миллион долларов?» Меня словно громом сразило. Мы столько лет провели в Уэлче без угля, еды, канализации и воды, а мама все это время сидела на миллионе долларов?!! Все это, а также то, что они с папой долго жили на улице, даже не говоря об их настоящей жизни в сквоте, все это было лишь маминым капризом? Она же могла решить все наши финансовые проблемы, продав землю, которую никогда в глаза не видела. Но мама избегала отвечать на мои вопросы, после чего стало ясно, что для мамы эта земля не инвестиция денег, а неоспоримый предмет веры наподобие веры в Бога. Как я ни старалась, она так и не сказала, сколько стоит ее земля.
«Я же тебе говорю, что не знаю», – отвечала она.
«Тогда скажи, сколько у тебя акров и где именно они находятся, и я сама узнаю, сколько стоит эта земля». Меня не интересовали ее деньги, я хотела узнать ответ на вопрос: Сколько стоила эта чертова земля? Может быть, она действительно не знала. Может быть, боялась узнать. Может быть, она боялась того, что мы о ней подумаем. Вместо того чтобы отвечать на мои вопросы, мама лишь твердила, как важно купить землю дяди Джима, принадлежавшую ее отцу и прадеду.
«Мам, я не могу попросить у Эрика миллион».
«Я тебя в этой жизни редко просила об одолжении, но вот сейчас прошу. Я бы не просила, если бы это не было так важно. А это очень важно».
