Служки выпроводили нас на улицу без слов. По дороге домой папа обнял меня за плечи: «Девочка моя, если твой парень залезет тебе в трусы и ты окажешься беременной, вот тебе мой совет – начинай рассказывать всем, что это было непорочное зачатие, тогда по воскресеньям можешь рассчитывать на хорошие пожертвования».
Мне не нравилось, когда папа так говорил, и я попыталась от него отстраниться, но он крепко меня держал.
Дома мы постарались папу успокоить. Мама подарила ему один из подарков – зажигалку 20-х годов в форме шотландского терьера. Папа несколько раз ее зажег, а потом начал внимательно рассматривать.
«Чего-то мы не «зажигаем» на Рождество», – заметил папа и поднес горящую зажигалку к сухим иголкам елочки, которые мгновенно загорелись, и игрушки на дереве стали взрываться от высокой температуры. Дерево быстро занялось.
Несколько секунд мы стояли как вкопанные, потом мама велела нести воду и одеяла. Повалив елку на пол, мы потушили пожар, разбив при этом большинство елочных игрушек и испортив наши подарки. Папа сидел на диване и смеялся. Он заявил, что делает религиозности мамы большое одолжение, потому что дерево – исключительно языческий символ.
Мы стояли вокруг него мокрые и уставшие, а елка все еще дымилась на полу. Никто даже не сказал папе, что он испортил Рождество, которое мы планировали несколько недель и которое обещало быть лучшим Рождеством в истории нашей семьи. Когда у папы наступало помутнение рассудка, все мы закрывались и не обсуждали эту тему. Именно так мы в тот вечер и поступили.
Весной следующего года мне исполнилось десять лет. В нашей семье из празднования дня рождения не делали культа. Иногда мама вставляла в мороженое несколько свечек, и мы пели «С днем рождения тебя». Иногда родители могли купить подарок: комикс, пару трусов или обувь, но довольно часто они полностью забывали о дне рождения ребенка.
Поэтому я очень удивилась, когда в мой день рождения папа вывел меня на веранду и спросил, что я больше всего на свете хочу получить в подарок. «Понимаешь, у тебя юбилей. Ты размениваешь второй десяток, – сказал папа. – Ты очень быстро растешь, Горный Козленок, и пройдет совсем немного времени, как станешь самостоятельной. Если в мире есть что-то, что я могу для тебя сделать, пока я еще жив, скажи».
Я понимала, что папа не говорит о каком-нибудь экстравагантном подарке наподобие пони или игрушечного дома для кукол. Он спрашивал меня о том, что он может сделать для меня, чтобы мои уходящие детские годы были запоминающимися. Я знала, чего хочу больше всего на свете, но боялась его попросить. Я начинала нервничать даже при мысли о том, что могу произнести эти слова вслух.
Папа заметил мои колебания. Он присел на одно колено, чтобы не быть выше меня. «Ну что? Говори», – сказал он.
«Это очень серьезная вещь».
«Только попроси».
«Я боюсь».
«Ты знаешь, что, если это можно сделать, я это сделаю. А если это сделать невозможно, то я умру, пытаясь эту вещь для тебя достать».
Я посмотрела на облака в синем небе Аризоны. Не отрывая взгляда от далеких облаков, я глубоко вздохнула и спросила: «А ты можешь перестать пить?»
Папа молчал. Он опустил глаза на бетонный пол веранды, а потом посмотрел на меня как побитая собака. «Наверное, ты меня очень стыдишься?» – спросил он.
«Не очень. Но мама была бы очень счастлива, если бы это произошло. И денег у нас было бы больше».
«Не надо это объяснять», – сказал папа почти шепотом. Он встал, вышел в сад и сел под одним из апельсиновых деревьев. Я последовала за ним и села рядом. Я попробовала взять его за руку, но он сказал: «Дорогая, если не возражаешь, я хотел бы немного побыть один».
На следующее утро папа сказал, что собирается несколько дней провести в одиночестве в спальне. Он попросил нас его не беспокоить, в комнату не входить и играть на улице. В первый день все было спокойно, но когда я пришла из школы на второй день, то услышала, что из спальни раздавались страшные стоны.
«Папа?» – спросила я. Ответа не последовало. Я открыла дверь.
Папа был привязан к кровати ремнями и веревками. Не знаю, смог ли он это сам сделать или мама ему помогла. Он дергался и тянул опутывающие его оковы с криком: «Нет! Хватит! О, боже!» Его лицо было серым и потным. Я позвала его, но он меня словно не услышал. Я вышла на кухню и наполнила водой пустую бутылку из-под апельсинового сока на случай, если папа захочет пить, и села рядом с дверью спальни. Увидев меня, мама приказала мне идти гулять. Я сказала, что хочу помочь папе. Она ответила, что я ничем не могу ему помочь, но я все равно никуда не ушла.
