Мама даже в церкви никогда не обращала внимания на осуждающие и косые взгляды окружающих. Она считала, что монахини убивают всю радость церковной духовности, и не следовала большинству религиозных правил и предписаний. Можно сказать, что мама воспринимала десять заповедей как десять рекомендаций. Впрочем, это нисколько не мешало ей считать себя набожной католичкой и ходить с нами в церковь практически каждое воскресенье. Мы посещали службу в соборе Св. Марии, который был самым большим и красивым храмом города. Это было песочного цвета здание с двумя огромными колокольнями, величественными витражами и двумя изогнутыми, засиженными голубями лестницами, которые вели к массивной входной двери. Все остальные матери надевали на службу свою лучшую одежду. Они появлялись в черных кружевных мантильях на голове и с зелеными, красными или желтыми дамскими сумочками, цвет которых обязательно сочетался с расцветкой обуви. Мама считала, что не имеет никакого значения, как ты выглядишь в церкви. Она говорила, что Богу все равно, во что ты одет, поэтому спокойно приходила на службу в порванной и испачканной красками одежде. Мама считала, что главное – не внешний вид, а твой дух и вера. Когда все начинали петь, она демонстрировала свой дух всем присутствующим, начиная петь так громко, что на нас оборачивались.
Когда к нам присоединялся папа, посещения церкви становились еще более конфликтными. Все в семье папы были баптистами, хотя сам он вырос атеистом. По его словам, он верил в науку и здравый смысл, а не в «суеверия и вуду». Однако мама в свое время отказалась рожать детей, если папа не согласится с тем, что они должны быть воспитаны как настоящие католики, а сам папа будет в праздники посещать церковь вместе с ними.
Во время проповеди папа внутренне негодовал и ерзал на церковной скамье. Он сдерживался, пока священник разглагольствовал о том, как Иисус воскресил Лазаря. Потом прихожане выстраивались в очередь, чтобы причаститься. Тут папа обычно не выдерживал. «Йо, падре!» – по-свойски кричал он, чтобы привлечь внимание священника. В голосе папы не было ни грамма враждебности, но священник всеми силами старался его игнорировать. Папа начинал говорить о том, что с научной точки зрения чудеса, о которых священник рассказывал, совершенно невозможны. Священник продолжал игнорировать папу, который уже начинал злиться. Поскольку священник продолжал игнорировать папу, тот окончательно терял терпение и начинал громко говорить о незаконнорожденных детях папы Александра VI, неслыханном гедонизме папы Льва X, симонии[31] во времена папы Николая III или об убийствах во имя церкви во времена испанской инквизиции. Что можно было ожидать, заканчивал папа свой монолог, от учреждения, где управляют мужчины в юбках, обязанные придерживаться целибата, по крайней мере, в теории?
«Не волнуйтесь, дети, – успокаивала нас мама. – Папа – это наш крест, который мы обязаны нести».
Папе не нравилась городская жизнь. «Я начинаю чувствовать себя, как белка в колесе», – жаловался он мне. Ему претило организованное городское существование: необходимость вовремя приходить на работу, банковские и телефонные счета, парковочные автоматы, будильник и профсоюзные собрания. Он не выносил людей, которые живут с постоянно закрытыми окнами с кондиционерами в домах и в машинах, ненавидел работу с девяти до пяти в кондиционированных офисных зданиях, которые, по его мнению, были самой настоящей тюрьмой. Даже вид людей, спешащих на работу, вызывал в нем зуд раздражения. Он начал жаловаться на то, что мы размякли, привыкли к комфорту и теряем связь с природой и истинными ценностями.
Папа скучал по дикой природе. Он хотел жить под открытым небом с далекой линией горизонта и бродить среди диких животных. Он считал, что для души человека полезно находиться среди койотов, ящериц и змей. Мы созданы жить в гармонии с дикой природой, как индейцы. Вместо этого человечество стремится срубить все деревья на планете и убить всех животных, которых не может приручить.
Однажды по радио мы услышали новость о том, что женщина в пригородах Финикса увидела за своим домом горного льва[32] и вызвала полицию, которая застрелила животное. Папа так расстроился, что ударом кулака проломил стену. «Этот горный лев имел точно такое же право на жизнь, как та дура! Нельзя убивать животных лишь потому, что они дикие».
Потягивая пиво, папа некоторое время пребывал в мрачных раздумьях, после чего приказал нам всем сесть в машину.
«Куда мы едем?» – поинтересовалась я. С тех пор как мы переехали в Финикс, мы ни разу не выбирались на дикую природу.
«Сейчас я вам покажу, – сказал папа, – что даже самое большое и дикое животное совершенно безопасно, если ты, конечно, знаешь, как с ним себя вести».
