Замок крови полностью

В придорожной таверне «Колесо и шар», что стояла на самой границе Бритунии, было непривычно шумно и многолюдно. Обычно так случалось нечасто — только в те дни, когда здесь останавливались большие караваны. А больших торговых караванов на этой дороге не видели очень давно — с тех пор, как граф Леофрик покинул свои владения. Это случилось лет десять тому назад. Никто так и не понял, что именно вынудило сиятельного Леофрика, богатого и знатного вельможу, человека властного и ученого, оставить великолепный замок Эгрей, где у него имелся штат вышколенной прислуги, бросить родовые земли и с небольшой свитой отправиться на чужбину, в Черные страны и даже (поговаривают) в саму Стигию, оплот темной магии.

Но каковы бы ни были причины, по которым Леофрик распрощался с владениями своих предков и пустился в странствия, результатом стало запустение. Торговать здесь было больше не с кем, поэтому купцы обходили замок Эгрей стороной и входили в Бритунию другой дорогой, которая проходила чуть севернее. Хозяин «Колеса и шара», жилистый хмурый человек, упрямо оставался на месте и на все предложения отказаться от убыточной таверны и перебраться вслед за прочими в более «хлебные» места, отвечал одно и то же: «Слишком дорого далась мне эта таверна. Лучше уж я разорюсь, чем променяю ее на скучную жизнь в шумном городе».

У него имелись на то свои причины. Поговаривали, будто этот человек был когда-то контрабандистом; будто его разыскивают в десятках стран за грабежи и убийства, за похищение женщин и торговлю рабынями; однако никто ничего толком не знал. В любом случае, теперь это был неразговорчивый мужчина, чья жизнь перешла за середину и сейчас клонилась к закату. Ему нравилось жить на отшибе, содержать скромную таверну и кормить редких посетителей вареным зерном с кусочками мяса (другой пищи он не признавал — злые языки поговаривали, будто к этому пойлу он пристрастился в те годы, что был прикован к веслу на галере; иные же поправляли — так, мол, кормят в аквилонских тюрьмах). На самом деле все эти россказни не имели ничего общего с действительностью. Блюдо, о котором только что шла речь, было единственным, что умел стряпать одинокий трактирщик — все остальное у него неизменно пригорало или получалось полусырым.

Да, у него не было никакого кулинарного таланта, это следовало признать. Сам он посмеивался над собой — когда никто не мог его видеть, конечно, потому что на людях он неизменно оставался мрачным и молчаливым.

Кроме того (и это тоже следует признать) вареное зерно с мясом было вкусным и питательным — как раз то, что требуется усталому путнику.

А когда посетителей не было — такие дни выпадали все чаще и чаще — он просто сидел на ступенях своего дома, смотрел, как солнце садится за горы, как постепенно затихает суета птиц и насекомых среди деревьев и в густой траве, наблюдал за потаенной, неизменной жизнью природы и все сильнее ощущал приближение покоя — того всеобъемлющего покоя, к которому стремятся все уставшие от долгой, полной приключений жизненной эпопеи.

Сейчас он уже не мог даже сказать с уверенностью, что все эти приключения произошли именно с ним. Нет, тот человек, что возил контрабандой одурманивающие порошки из южных стран в северные, что воровал красавиц из одних гаремов и продавал их в другие, — то был некто незнакомый; совсем другой человек, и наш трактирщик не имел с ним ничего общего. Все в прошлом. Сейчас — только тишина, покой, одинокая таверна «Колесо и шар».

Так оно и оставалось до того самого дня, когда неожиданно, как снег на голову, свалилось на него сразу полтора десятка посетителей. Хозяин даже не сумел заставить себя сделать приветливое лицо. Просто вышел им навстречу и стал хмуро смотреть, как они слезают с коней, выбираются из телег, просто подходят и обступают кого-то невысокого, довольно толстого, закутанного в плащ с головы до ног. Судя по движениям закутанного, он был далеко не молод.

«Принесла нелегкая», — подумал хозяин, а вслух проговорил:

— Добро пожаловать.

— Вероятно, ты хотел сказать: чтоб вы провалились, — заметил закутанный и откинул капюшон.

У него было круглое лицо со слегка отвисшими щеками. Обычно такие толстяки всегда добродушны и беспечны; так и видишь их с кружкой в руке возле бочонка с добрым элем. Увы — только не в этом случае. Гость был явно обременен какой-то давней печалью, и отпечаток заботы лежал в каждой черте его лица. Складки залегли возле рта, сжатого печально; в глазах таилась печаль, и даже морщинки вокруг глаз, свидетели улыбок, казались резкими штрихами, что оставляет беспокойство на гримасничающих лицах.

«Вот так дела!» — подумал хозяин таверны, поневоле ощутив давно забытое чувство: любопытство. Да, этот посетитель, несомненно, знатный и уважаемый человек, снедаемый многолетним беспокойством, вызвал несомненный интерес у повидавшего виды одинокого трактирщика.

— Ты дозволишь нам войти, почтенный? — заговорил толстяк. — Или будешь держать на пороге? Прости, если мы помешали твоим раздумьям! Нам показалось, что здесь таверна.