Но вместе с тем Ричарду было грустно – эта умная и смелая девушка нравилась ему, да и земли Уорвика, которые он мог бы получить за ней, тоже были изрядным ломтем пирога. При дворе не было принято упоминать имя бывшей принцессы Уэльской, поскольку обстоятельства ее гибели были столь смутны, что иные поговаривали, что Анна покончила с собой.
Епископ Илийский Джон Мортон особенно склонен был верить этому, ибо полагал, что, как никто иной, знает нрав младшей дочери Уорвика. Однако король запретил распространяться об этом. Анна Невиль принадлежала к высшей знати, одно время даже считалась невестой самого Эдуарда Йорка, и он не желал, чтобы чернили ее имя. Так или иначе, но слухи стали стихать, и ее имя стало легендой – как и имя ее великого отца, Делателя Королей.
Время шло, и, несмотря на мрачные пророчества Джорджа Кларенса, слава Эдуарда IV росла, а трон его становился все устойчивее. В семидесятые годы столетия двор английских королей доподлинно стал одним из самых блестящих в Европе. Редко можно было увидеть столь веселые и богатые празднества, как в Лондоне, столь грандиозные мистерии, и, пожалуй, нигде в таком изобилии не выставлялись напоказ роскошь и блеск. Даже двор великого герцога Бургундского, Карла Смелого, считавшийся в Европе образцом для подражания, после того как Карл ввязался в нескончаемые войны с германцами, уступил первенство двору короля Эдуарда. Иностранцев, бывавших в то время в Англии, ослепляла пышность английских церемониалов и придворной жизни.
Красивый и еще молодой Эдуард IV был весьма популярен в Англии. Его поддерживало большинство английской знати, за него горой стояли и горожане, безмерно уставшие от бесконечных войн, впервые за долгое время вжились при дворе и которым Элизабет неизменно покровительствовала. И вместе с тем королева удалила тех, кто мог так или иначе влиять на ее супруга в ущерб ее авторитету. В том, что братья короля – герцоги Кларенс и Глостер – так редко являлись при дворе, была и ее заслуга.
Да, королева была умна и бесконечно много значила в жизни Эдуарда Йорка, несмотря на всю его поспешную влюбчивость. Ее нежный голос, ее прекрасное лицо, ее полное страсти, хотя и раздавшееся после многочисленных родов тело, ее роскошные золотые волосы все еще магически действовали на короля. А главное, именно с нею Эдуард мог чувствовать себя счастливым и спокойным и именно она была полновластной хозяйкой его души.
Прослышав о том, что Эдуарда тревожит становящийся все громче ропот недовольства, она едва не расхохоталась ему в лицо. Да слыхано ли, чтобы правители не вызывали недовольства, а подданные не роптали! Достаточно вспомнить того же Уорвика, которого сначала обвинили едва ли не во всех обрушившихся на Англию бедствиях, а сейчас он стал кумиром для множества англичан. Однако королева удержала улыбку.
– Я подумаю, государь, – только и сказала она. Той ночью она неожиданно появилась в покоях короля. Эдуард почивал в объятиях своей новой возлюбленной Джейн Шор, очаровательной горожанки, которую отбил у лорда Гастингса. Когда свет заставил его протереть глаза и он увидел застывшую у ложа со свечой в руке королеву, он поспешил столкнуть с постели Джейн и сам подвинулся, галантно предлагая место супруге.
Элизабет, придерживая живот (она снова была в тягости), устроилась подле короля, сделав вид, что не замечает торопливо покидающую спальню королевскую наложницу.
– Мой возлюбленный повелитель, мне кажется, я знаю, как поднять ваш престиж не только в Англии, но и во всей Европе. Ничто никогда не приносило такой славы королям Альбиона, как войны с Францией. И кроме того, надлежит помнить, что как Плантагенет вы имеете куда более прав на французскую корону, чем ничтожные Валуа[25].
Поначалу Эдуард опешил, чуть погодя оживился. Королева всегда умела подать дельный совет. Война с Францией, с его заклятым врагом Людовиком XI, бывшим союзником Уорвика, была ему куда как на руку, особенно сейчас, когда его зять и союзник Карл Смелый также воюет с Францией. Да, именно теперь пришла пора поквитаться с Валуа за поддержку Ланкастеров!
Весть о новой войне всколыхнула всю страну. Не боясь ошибиться, можно сказать, что еще со времен Столетней войны англичанам была присуща странная готовность воевать с французами. Поэтому, когда Эдуард IV объявил в парламенте, что желает начать войну с Францией в союзе с Карлом Смелым, это было принято безоговорочно[26]. Парламент немедленно ассигновал средства для ведения военных действий и повелел брать десятую часть дохода каждого англичанина для ведения французской кампании. Со всех слоев общества – от баронов до иоменов и лавочников – были взяты также и «доброхотные даяния». Король не гнушался даже мелкими суммами до пяти фунтов.
