– Сожалею, – ответил Джим, зная, что Билл прав, и действительно не желая омрачать своим видом радостное событие. – Да, Хэнли этим завещанием отвалил мне кучу денег. Жаль только, что он не добавил к ним парочку слов.
– Таких, как «моему сыну»? – сказал Билл.
Джим кивнул. Ему было приятно, что Билл настроен на его волну. Старая связь, не подверженная помехам, волна дружбы, на которой они всегда общались, продолжала действовать.
– Да, это было бы здорово.
– Вряд ли кто–нибудь станет сомневаться, что ты его сын.
– Но этого недостаточно. Я хочу знать о себе все. Какой я национальности? При звуках какого гимна я должен салютовать? Вскакивать при первых нотах Марсельезы или плакать от умиления, когда слышу «Дэнни бой»? Должен ли я прятать в спальне свастику и каждый вечер тайно возглашать «Зиг хайль» или мне следует поехать на несколько лет в кибуц? Если мой родитель – Хэнли, откуда, черт побери, родом он сам?
– Если судить по твоим гастрономическим пристрастиям, – сказала Кэрол, – ты, хотя бы отчасти, итальянец.
– По крайней мере, ты знаешь, кто твой отец, – сказал Билл. – Кто был твой отец. Ясно, что он никогда не забывал тебя.
– Да, но он мог узаконить меня в письменном виде.
Он почувствовал, как Кэрол накрыла его руку своей.
– Ты вполне законный для меня, – сказала она.
– Я тоже считаю, что ты вполне законный, – добавил Билл. – Чего еще ты хочешь?
– Ничего, – ответил Джим, не в силах сдержать улыбку. – Может быть, только сообразить, кто моя мама.
Билл возвел глаза к небу.
– Боже, научи этого человека довольствоваться тем, что он имеет… хотя бы на сегодняшний вечер. – Он посмотрел Джиму в глаза. – А позже я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь.
– Замечательно! А что, если мы слиняем отсюда и направимся в Гринвич–Виллидж? В кафе «Что?» сегодня вечер любительских групп.
4
Кафе «Что?» В Гринвич–Виллидже
Билл потряс головой: в ушах у него звенело. «Что?» представляло собой длинную узкую комнату. У левой стены посредине была устроена сцена. Квартет типа группы «Любители полных ляжек», называвший себя «Пурпурная пастель Гарольда», освобождал сцену от своих инструментов для следующего выступления.
– Громко, но неплохо, – сказал Билл Джиму и Кэрол. – Довольно гармонично. И мне понравился номер на стиральной доске.
– Они не перспективны, – возразил Джим, одним глотком допивая бутылку пива. – Немного от «Роллинг Стоунз», немного от «Ложек», кое–что от «Битлов», чуточку «Бирдсов». Мне лично они понравились, но хороших сборов они не сделают. Не то звучание. Какая–то мешанина. Но все же лучше тех, что выступали первыми и исполняли Халила Джибрана в стиле ядреного рока. Ух!
Билл не удержался от смеха.
– Джим Стивенс – самый строгий в мире критик. Джибран не так уж плох.
Кэрол тронула Билла за руку.
– Давай вернемся к тому, о чем ты говорил, пока эта музыка не оглушила нас. Насчет поездки в Нъю–Хэмпшир. Ты действительно считаешь, что у Маккарти есть шанс на первичных выборах?
– Думаю, да.
Он потянулся за пивом не потому, что хотел сделать глоток, а для того, чтобы избежать прикосновения руки Кэрол. Оно было так приятно – ее рука, теплая и мягкая, пробуждала воспоминания, которым лучше было не просыпаться. Он посмотрел на Кэрол.
Кэрол Невинс – теперь Стивенс. Девочка, неужели я когда–то был влюблен в тебя? Водил в кино, держал тебя за руку, обнимал за плечи и за талию, целовал на прощание. Не больше. Детская любовь. Теперь ты – женщина. У тебя изменилась прическа, фигура стала женственней, но твоя улыбка так же дразнит, а глаза у тебя все такие же лучистые и голубые.
Билл понимал, что Кэрол станет для него проблемой. Уже стала. Сколько ночей он не мог уснуть в обычное для себя время из–за эротических мыслей о Кэрол!
Все годы в семинарии он старался приучить себя к автоматическому соблюдению обета целомудрия, к тому, чтобы стать в известном смысле бесполым. Это оказалось не так трудно, как он думал. Сначала он научился подходить к этой проблеме как к форме добровольного откладывания исполнения желаний на более поздний срок. День за днем он откладывал сегодняшние сексуальные порывы на завтра, но это завтра никогда не наступало. Откладывание было бесконечным.
С годами это стало проще. Потребовалось время, но теперь он умел мысленно отгораживаться от соблазнов и желаний, грозящих бедой, и предавать их забвению до того, как они проникнут в его сознание или повлияют на его либидо.
Так почему же это не получается, когда дело касается Кэрол? Почему он оказался не в силах не допускать ее в свои мысли с тех пор, как увидел на прошлой неделе?
Может быть, потому, что Кэрол была из прошлого. Ни одна женщина не могла занять места в его сердце сегодня, но Кэрол жила в саду его души до того, как он окружил его стеной. Он думал, что его чувства к ней давно умерли и ушли в прошлое, но, очевидно, ошибался. Старые корни еще не засохли.
Разве не глупость все это целомудрие?
